Евангелие от Палача

И снова, как тогда, в первый раз, распахнул дверь, я словно пропустил удар ногой в живот. Зияющая пустота под ложечкой. Нынешние придурки экстрасенсы сказали бы: вокруг него непроницаемое черное поле. Свидетельствую: все исторические злодеи – от Нерона до Малюты Скуратова, от Торквемады до Гиммлера – были просто розовое слащавое говно против нашего Лаврентия Палыча. Великий Пахан внушал меньше ужаса, потому что, как ни крути, а обаяние величия и огромной силы в нем было. От Берии исходил мощный ток лютой жестокости, безмерной ненависти и нестерпимого страха. Вообще-то теперь, много лет спустя, я думаю, что он был не человек. Он был инопланетянин. Пришельцы из какого-то далекого жуткого мира всадили в человеческий голем страшную антидушу и посадили в кресло начальника тайной политической полиции. Остальное свершилось само собой. Он сидел посреди кабинета в кресле и молча смотрел на меня. Видение из страшного сна. Рыжеватая кобра толщиной с большую свинью.

Блики от люстры отсвечивали на его лысине и в мертвых кругляшках пенсне. – Подполковник Хваткин по вашему приказанию явился! – отрапортовал я вмиг зачерствевшим языком. И только теперь рассмотрел сидящих чуть поодаль Кобулова и Крутованова. Берия поднял руку и несколько раз согнул указательный палец – я не сразу догадался, что он подзывает меня ближе. А сообразив, рванул, как спринтер со старта. Замер палец, пригвоздив меня к ковру, и я услышал его негромкий гортанный голос:

– Ти в Малом тэатре пьесу «Пигмалион» смотрел? – Так точно, товарищ Берия, смотрел. – Вот я думаю, что прэдатэль Абакумов тоже Пигмалион… – Не могу знать, товарищ Берия! – Как нэ можешь? По-моему, он слэпил из гавна звэря, который ожил и сожрал его…

Ти мэня понял?

– Так точно, товарищ Берия, понял!

Берия недобро ухмыльнулся, и лицо у него было, как сургучная печать – коричневое, неумолимое, окончательное. А Кобулов зашелся от хохота, так понравилась ему шутка шефа. От удовольствия он мотал башкой, лохматой, как у медведя жопа. Крутованов не смеялся. Вид у него был индифферентный, словно у ресторанного посетителя, подсевшего на минутку к чужому столику. И только когда наши взгляды встретились, он еле заметно подмигнул мне, даже не подмигнул – еле-еле веком дрогнул, и я понял, что притчи про зверя имеет отношение не только ко мне. И не только к Абакумову. Кобулов прошелся по кабинету – армянский калибан в пузе, в погонах, в сапогах, – сокрушенно поцокал языком:

– Очень жалко, что такие люди, как Абакумов, становятся вредны нашей партии, нашему великому делу и лично Иосифу Виссарионовичу… – Он тоже не говорил, а декламировал свой текст, не для меня, конечно. – Хотя дурные замашки в нем давно видны были.