От дворца до острога

Можно было быть умным или глупым, прилежным или лентяем, храбрым или трусоватым, но нельзя было быть плохим товарищем. Решение класса являлось обязательным для каждого кадета. Решено не отвечать какоголибо предмета, и кого бы ни вызывал учитель, хотя бы первого ученика, все отказывались отвечать…

В самых младших классах новички пытались, бывало, прибегать под защиту начальства, ходили жаловаться на щипки, побои, но их быстро отучали от этого. Несколько потасовок, неразговаривание класса в течение некоторого времени – и мальчик становился, как и все. Если случалось, что кто-либо зря обижал менее сильного, класс вступался и кто-нибудь усмирял обидчика.

Бывало иногда, что новички таскали потихоньку чужие вещи. Тогда воришку разыскивали и, набросив ему на голову шинель, били его всем классом, что называлось «через шинель», и воровство не повторялось…» (168; 17–18).

Можно представить, что проделки учащихся, даже в военно-учебных заведениях и в тех, где учились вполне взрослые люди, были вполне школярские. «Самовольные отлучки», в том числе и наказанных лишением увольнения, были обыкновенным делом. Случались и не всегда невинные «злоупотребления спиртными напитками», и приходилось принимать героические меры, чтобы скрыть не в меру «злоупотребившего» товарища от глаз начальства. «Вообще воинская дисциплина в смысле исполнения прямого приказа и чинопочитания стояла на большой высоте, – вспоминал А. И. Деникин. – Но наши юнкерские традиции вносили в нее своеобразные «поправки». Так, обман вообще и в частности наносящий кому-либо вред, считался нечестным. Но обманывать учителя на репетиции или экзамене разрешалось. Самовольная отлучка или рукопашный бой с «вольными» с употреблением в дело штыков где-нибудь в подозрительных предместьях Киева, когда надо было выручать товарищей или «поддержать юнкерскую честь», вообще действия, где проявлены были удаль и отсутствие страха ответственности, встречали полное одобрение в юнкерской среде… Если три четверти юнкерской энергии и труда уходили на преодоление науки, то так же, как и в моем реальном училище, четверть шла на проказы. «Шпаргалки», в особенности для химических формул и для баллистики, писались на манжетах или на листках, выскакивавших из рукава на резинке… На репетиции по Закону Божьему выходили прямо с учебником… Для письменного экзамена по русскому языку производилась заранее разверстка билетов, каждый юнкер заготовлял одно сочинение, они раскладывались в порядке номеров по партам, и во время экзамена юнкер, взяв билет, садился на то место, где лежала его шпаргалка…» (56; 39, 41).

В военно-учебных заведениях царила наиболее строгая, военная дисциплина.