От дворца до острога

, а затем и обзаведшийся потомством, он по-прежнему должен был преподавать в нескольких учебных заведениях: соответственно возросли и его расходы. Отметим, что здесь всюду деньги считаются на ассигнации, что в переводе на серебро по тогдашнему курсу дает совсем небольшие деньги.

Учитель начальной или средней школы, а иной раз и профессор были чиновники, находились на государственной службе со всеми ее околичностями: чинами, форменной одеждой, жалованьем, дисциплинарной ответственностью. Любой инспектор народных училищ, а тем более попечитель учебного округа, «Его превосходительство», был грозой для маленького учителя-чиновника, да даже и для директора гимназии: не только карьера, но самое бытие его зависело от настроения, капризов высокого должностного лица. Изгнал со службы, замарав служебный формуляр соответствующей записью, – и помирай под забором. Да это бы еще ничего: все же инспектора большей частью сами были из педагогов. Училищные и попечительские советы включали в себя непременно местного архиерея или отца благочинного, плохо разбиравшихся и в педагогике, и в учебных предметах; в советах было представлено и поместное дворянство в лице местных предводителей, а с 1889 г. – земских начальников. Последний по собственному усмотрению мог в своем округе закрыть любую сельскую школу или изгнать со службы учителя по подозрению в вольнодумстве. Вот и доказывай тут, что в Англии есть конституция, а в США вообще республика!

Духовенство, преподававшее Закон Божий, нередко также логику и психологию, а в церковно-приходских школах и едва ли не все дисциплины, также фактически представляло собой чиновников духовного ведомства. Впрочем, среди самых дурных отзывов об училищных и гимназических «батьках» попадаются и воспоминания, дышащие если не любовью, то уважением: «Я думаю, всех лучше и замечательнее между ними был правоведский священник Мих. Измаил. Богословский. Он нес несколько должностей зараз: он служил в церкви, был нашим духовником, преподавателем Закона Божия в маленьких классах, преподавателем логики и психологии в старших, и все эти должности он исправлял с такою строгостью и добросовестностью, которым каждый из нас не мог не отдавать полной справедливости. Во всех отношениях своих к нам он был необыкновенно строг и взыскателен – быть может, строже всех остальных наших профессоров, директора и «воспитателей», но мы никогда не были за это на него в претензии и более всех уважали именно его… Для нас священник наш был настоящим оракулом во всем самом важном, и мы нередко вступали с ним в длинные беседы обо всем для нас интересном и важном.