Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)

А победа под Гавром и вовсе вызвала натуральную истерику с призывами идти на восток до самой русской границы и вновь напомнить немцам 1805–1807 года.

Оставшиеся в столице регенты спешно формировали резервные дивизии, укомплектованные мобилизованными из резерва призывниками второй очереди, что буквально за пару месяцев дало Нею запас в девяносто тысяч более-менее обученных штыков. Очевидно, что без каких-то коренных изменений Франция в том же стиле способна была сопротивляться еще очень долго. Годами.

В этой ситуации я приказал своим дипломатам активизировать деятельность и призвать стороны к переговорам. Для усиления своей позиции, я приказал 1-ой и 2-ой западным армиям покинуть свои места дислокации и выдвинуться к границам. Естественно воевать я не собирался, однако и допускать полного деребана Бонапартовского наследия тоже не хотел. Сильная Франция мне нужна была в качестве противовеса возможной объединенной Германской империи. Сильная Франция виделась всяко лучше сильной Германии. Да и англичанам давать неограниченное влияние в Западной Европе тоже не слишком хотелось. Ладно бы Российская империя могла реально занять место французов, но нет, без войны сделать это было не возможно, а воевать я категорически не хотел.

Активизация русской армии — даже без дополнительной мобилизации мы имели на западных границах порядка 200 тысяч штыков — вызвала немалый переполох в Европейских столицах. Тут же в Питер поспешили дипломаты всех причастных стран, чтобы понять «на чью сторону забора» мы собираемся упасть, ведь вступление России в войну на стороне Франции та же Австрия могла просто не пережить. Ну а наше присоединение к седьмой коалиции делало сопротивление Парижа совсем безнадежным — приятно, черт побери, быть на месте любящих прийти к шапочному разбору и в итоге получить больше всего профита американцев.

Всего за неделю мне пришлось поучаствовать в двух десятках дипломатических встреч — как один на один так и в процессе многосторонних консультаций, — обозначивая вышеизложенную позицию России. Мол война уже всех достала, пора мириться, а если кто-то не хочет, русские готовы прийти и рассказать, почему худой мир лучше доброй ссоры.

Наше предложение провести мирный конгресс нашло отклик в сердцах партнеров далеко не сразу. Дольше всех сопротивлялись все те же англичане, и лишь неприятная перспектива остаться один на один против всего континента — выбор Вены и Берлина между полным уничтожением и переходом на сторону возможного франко-русского союза был очевиден и особо даже не обсуждался — заставила Лондон согласиться на перемирие.