Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)

Собственно, еще в начале 20 века вроде как считалось, что курение помогает работе легких и даже спортсмены — видел кадры курящих велосипедистов на Тур де Франс — вполне позволяли себе дымить.

Убедить же местных врачей во вреде табака на самом деле оказалось не так сложно. Практика — критерий истины: всего лишь нужно было попросить разрезать два трупа — курильщика и не курильщика — и сравнить их легкие. Всяких фильтров тут пока не изобрели, а, значит, все смолы прямой дорогой уходили внутрь, где и оставались. Сравнение оказалось настолько наглядным, что даже комментировать что-то дополнительно не понадобилось.

Опять же, я был далек от мысли, что моя пропаганда может всерьёз на что-то повлиять вот так сразу и с однозначным результатом, но все равно лучше так, чем наоборот. Пускай всякие европейцы и американцы курят сколько хотят, мы будем с этой привычкой по возможности — не перегибая опять же палки — бороться.

— Вот и хорошо, с этим вопросом будем считать, разобрались, — с улыбкой кивнул я Бенкендорфу. — А насчет этих ваших заговорщиков доморощенных… Ну что с ними делать? Берите их, сажайте в Петропавловку и выясняйте: кто, с кем, когда, а главное — получали ли они деньги от иностранных государств или это исключительно наша местная инициатива.

— Сделаю, Николай Павлович, — кивнул глава СИБ и сунул мне на подпись документ со списком известных участников тайного общества. — Завизируйте, пожалуйста.

Я быстро пробежал глазами документ, зацепившись за пару известных по прошлой жизни фамилий и, взяв так же поданный писчий прибор, поставил размашистую подпись.

— Работайте, Александр Христофорович, — благословил я генерала, — только аккуратно, без перегибов. Нужно отделить наших реальных врагов, тех кого невозможно исправить, от случайных людей, просто оказавшихся не в том месте не в то время. Первых показательно наказать, а вторым дать возможность исправиться честным и усердным трудом на благо родины.

— Понял, Николай Павлович, разрешите исполнять?

— Исполняйте, — я кивнул и вновь вернулся к разрисовыванию матрешке. На душе было муторно, может быть кому-то и нравится подписывать «расстрельные списки», но у меня это дело всегда вызывало обострение приступов самокопания.

Тем более что и повод покопаться в себе был воистину немаленький. В середине лета 1826 года мне исполнилось 30 лет. В этой жизни, общий возраст, если брать «два срока», постепенно приближался к трехзначному числу.

Многое ли было сделано за это время? Не мало. Уж точно в этом варианте истории Россия чувствует себя гораздо лучше, чем в том, что знал я.