Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Не люди сидели сейчас рядом с ним – машины смерти!

Палача, правда, щадили – не всем он головы рубил, некоторых и вешали – тут же, на ближайшем дубу. И многих – вполне за дело: уснул на посту, не вовремя явился на построение, крестьян местных обидел. Но многих…

– Смерть!

Приговор объявлял некий пан Свободек, то ли бывший монах, то ли учитель – высокий мужчина лет тридцати пяти с холодно-красивым начисто бритым лицом и пылающим взглядом фанатика.

– Смерть!

– Смерть!

Утомился палач. Взмокла на могучих плечах рубаха. Насыщенный людской кровью меч устало вонзился в землю.

Вожников вздохнул: вообще-то, кат был храбрецом и дрался в первых рядах лихо. Однако же сражался всегда цепом – да так умело! Меч же держал для главного дела.

– Смерть!

Когда всех ослушников на сегодня, без всякой жалости и оглядки на заслуги, казнили, поднялся на ноги долговязый Прокоп Большой – Эйфелева башня с руками… нет, не Эйфелева – та уж слишком изящна, скорей – Тур Монпарнас – Прокоп такой же квадратный, мрачный и всегда не к месту. Вот как сейчас.

– О чашниках спросить хочу! О панах. Доколе мы их своеволие терпеть будем?

Воевода помрачнел, недобро покосившись единственным глазом, сейчас, на закате, вдруг вспыхнувшим красным, словно глаз упыря.

Хмыкнул, погладил бороду:

– Недолго, друг мой Прокоп. Недолго – верь!

«Тур Монпарнас» наклонил голову, словно упрямый, глухой к людскому слову, бык:

– Я-то верю. А вот народ наш… Глаза уже устали смотреть на этих ползучих гадов.

Прокоп покосился на раскинувшуюся чуть поодаль полянку, уставленную богатыми шатрами чешских рыцарей. С полянки доносились женские голоса и смех."

"– Да, они не признают нашего учения, Прокоп, – поиграв желваками, негромко продолжил Жижка. – Но пока паны нам нужны. Хотя… эти покинут нас уже завтра, неужто ты думаешь, что мы возьмем их с собой на гору Табор? Нет! Конечно нет, не возьмем.

– Ох, друг мой Ян. Скорей бы уж нам до дому добраться.

Честно сказать, стиль жизни богемских дворян и бюргеров – вовсе не обязательно богатых – привлекал Вожникова куда больше, нежели суровый таборитский уклад, который он вынужден был сейчас принимать из-за данного магистру Гусу (ныне председателю парламента – сейма) – слова. Кто-то должен был присмотреть за фанатиками, а явиться сюда самому профессору мешали не только пражские интриги, но и кое-что еще: просто воеводе Жижке, прозванному позднее Страшным слепцом, было бы нелегко терпеть рядом с собой конкурента – и Гус это хорошо понимал. Так к чему обострять отношения? Пока для того совсем не время.