Мертвый остров

«Садовники» их знают. Привели, поставили шалаши, начали мыть…

– А чем питались?

– У поселенцев покупали. «Садовники» дичь стреляли, рис давали.

– Ловко. Под носом у тюрьмы живут шестеро беглых. Под японским караулом! Золото моют, зверя бьют, хлеб у местных покупают. И начальству невдомек.

– Так всегда на каторге, ты же понимаешь. Начальству что знать не положено, то оно никогда не узнает! Вот. Две недели мыли. Песок там…

– Я видел.

– Запаслись, значит, песком. Тогда японцы подогнали большую лодку и спустили нас по Поронаю в залив Терпения. А там ход кэты, полно шхун всякого рода. Сели мы на «Окаги-мару» и через пять дней уже были в Нагасаки. Там окончательно выяснилось, кто и зачем нас с Сахалина вытащил.

– Но ты уже все знал?

– Да, я был готовый.

– Родину продать готовый?

– А что мне эта родина? Сначала она меня продала. Не она ли меня в каторгу законопатила? Я – дважды георгиевский кавалер, раненый и контуженый. Тридцать турецких «языков» привел. Думаешь, это кого-то заинтересовало? Нет. А прокурор? Он даже разбираться не стал, кто стрелял, а кто коноводом стоял. И это был тот самый прокурор, на мзду которому мы деньги собирали! Который кунака моего засадил. А? Разве это справедливо?

– Когда мы с тобой на турок в атаку ходили на Столовую гору, ты так не думал! Ты Россию защищал. А сейчас? Калина Голунов – японский лазутчик! В голове не помещается…

– У меня самого не помещается. А тогда? Нас, как привезли, сразу взяли в оборот. Сунули на флотскую гауптвахту. И начали искушать. Что с нами будет, если скажем «да», и что, если «нет». Я-то с обиды согласился не медля, а другие сомневались. И Ваньке Одноглазкову, который больше всех ломался, снесли голову на наших глазах. Офицер, своим мечом. Только по полу покатилась… Ну, опосля такого сомнения сразу кончились…

Помолчали, потом Калина Аггеевич продолжил:"

"– Дальше просто. Два года я обучался в ихнем монастыре всяким премудростям. Могу теперь убить тебя одним пальцем. На телеграфе умею. Могу взорвать динамитом железную дорогу. Шифры, тайнопись, уход от слежки, изменение наружности… Много чего. Когда японцы решили, что я готов, перебросили во Владивосток. Там я будто бы напился, подрался в кабаке и попал в полицию. Через пару недель выяснили мое настоящее имя. Добавили четыре года и вернули на Сахалин. Тот самый поляк из Александровска сунул меня сюда. Служил старостой, честно. Всего я переправил в Японию за три почти года девятнадцать человек. Первой пробы. Не всех сам отбирал, в других округах свои старосты есть. Капитан Такигава сказал как-то, что отказались лишь трое. Те, кого нашли в Нагасаки… Из корсаковских все согласились. В этом году вышел мой срок. Осталось переправить Царя с эсаулами и самому с ними уйти. И – шпионом в Россию.