Останься единственным

– А ты чего? Ложись, спи спокойно, я помогу чем смогу и вернусь.

– Я с тобой поеду, – говорю таким тоном, чтобы у Кирилла даже мысли не было мне возражать.

– Ты…

– Я еду!

Препираться дальше Кирилл не собирается. Ждет меня молча у выхода. На сборы у меня уходит максимум три минуты. На то, чтобы посмотреться в зеркало, времени не остается. Я вижу, что Кирилл нервничает. Каким бы невозмутимым он ни казался, как бы ни старался сделать вид, что этот ребенок его не волнует, я вижу, что это не так. Знаю, что результат теста так или иначе повлиял на восприятие. Не могу сказать, что мне обидно. Скорее я отношусь к этому равнодушно. Я не воспылала ненавистью к незнакомому мне мальчику, но и любви или симпатии к нему не испытываю.

Когда садимся в машину, обращаю внимание на абсолютное спокойствие, с которым Кирилл ведет автомобиль. Так как за рулем мне приходится видеть его нечасто, сейчас зависаю на его умении водить. На уверенности, с которой он это делает, на профессионализме. Даже Дима, которому Кирилл доверяет, водит не так.

Едем молча. Я порываюсь начать разговор, но все время останавливаюсь. Торможу, не зная на самом деле, что сказать. Мы не обсуждали результаты теста, Кирилл лишь сказал, что будет настаивать на повторном анализе, но я-то видела, что подсознательно он уже смирился с наличием Ромы в его жизни. Правда, я с этим так и не смогла смириться. Чужой ребенок, сын другой женщины, тот, кто будет отбирать внимание моего мужа и отца моего малыша."

"До больницы доезжаем быстро. Выходим из машины синхронно и так же мчимся к отделению, где нас встречает заплаканная Лида. Замечаю на ее лице пластырь и несколько ссадин, а еще у нее перебинтована рука, но плачет она не поэтому.

– Кирилл, – бросается к нему едва ли не на шею. – Рома в тяжелом состоянии.

Я, конечно, терплю, хотя Кирилл Лиду даже не обнимает, но и не отталкивает. Стоит с опущенными руками, словно он абсолютно равнодушен к происходящему.

– Где врач? – Кирилл все-таки отстраняет Лиду.

– Борются за его жизнь! – выкрикивает, а затем снова начинает рыдать. – Это я… я виновата. Ты же знаешь, как плохо я вожу машину, а выхода не было, больше некому было нас отвезти. Это все моя безответственность. Если бы… если бы был кто-то, кто смог бы нас возить.

О том, что можно было вызвать такси, я тактично умалчиваю, хотя вставить свою речь очень хочется. Не знаю, почему слезы Лиды воспринимаю в штыки, видимо, потому что даже в таком состоянии она не забыла упасть в объятия моего мужа. Я понимаю ее трагедию, но ревностно отношусь к нарушению личного пространства, а ее близкий контакт с моим мужем расцениваю именно так.

– Лида! – рявкает Кирилл. – Держи себя в руках! Слезами сыну не поможешь.

Она кивает, но все же держится рядом с Кириллом. На меня внимания не обращает.