Море Осколков

На миг тот замешкался, она же наклонилась к его уху и прошептала:

— Ты меня знаешь. Куда лучше многих. Неужто и впрямь… — и она начала проворачивать лезвие, пока по толстой шее телохранителя не побежала кровь, — …ты усомнился в моей решимости?

Хурик сглотнул и вздрогнул, когда загрубелый кадык проскреб по острой стали. Меч стукнулся оземь.

Ярви вскарабкался на ноги, крепко сжимая меч Шадикширрам — острие клинка нацелилось в грудь Хурику.

— Постой, — сказала мать. — Сперва мне ответь. Ты пробыл моим Избранным Щитом девятнадцать лет. Отчего ты преступил клятву?

Хурик сместил взгляд на Ярви. Полный грусти и безысходности.

— Одем объявил, что мальчишка должен умереть — иначе умрешь ты.

— Почему ж ты не убил его не сходя с места?

— Потому, что так повелел Верховный король! — прошипел Хурик. — А слову Верховного короля не отказывают. Я клялся защищать тебя, Лайтлин. — Он отвел назад плечи и медленно прикрыл глаза. — А не твоего сына-калеку.

— Тогда ты свободен от клятвы.

Кинжал сдвинулся самую малость — и Ярви потерял равновесие, когда его щеки оросила кровь. Хурик упал, лицом пропахав дерн, а Ярви стоял с безвольно висящим мечом и пялился на темную лужу, ползущую сквозь траву.

Жар охватил его кожу. В горле застрял вдох. В глазах плясал свет, руки не поднять, пульсировали отбитые ребра. Ему хотелось одного — присесть. Сесть в темноте и плакать.

Убитые и раненые, посеченные клинками и пронзенные стрелами устилали теперь травяную площадку, место детских игр Ярви. Взлелеянные мужами мечи и щиты, наследные реликвии знатных домов, валялись сломанные, замаранные в крови, выпавшие из безжизненных пальцев. Двери Зала Богов стояли заперты, возле них собрались люди Ярви — те, кто еще был на ногах. С ними Ральф — лицо в красных натеках, в волосах багровеет рана. Двое громадин-инглингов гулко били топорами, но массивная древесина держалась прочно.

И прислонившись к стволу раскидистого кедра — того, на который Ярви со страху и не пытался залезть, за что брат его нещадно высмеивал, — недвижно сидел Джойд. Его голова была запрокинута, а руки покоились на окровавленной пояснице.

Рядом на коленях стояла Сумаэль. Свесив голову, она выпячивала губы, обнажая клыки. В горсти она сжимала комок кровавой рубахи Джойда, будто пыталась его поднять. Будто пыталась унести в безопасное тепло, как однажды он ее нес. Но теперь нести его было некуда, даже найди она в себе силы.

Некуда, кроме как в Последнюю дверь.

И понял Ярви, что Смерть не сгибается в поклоне пред каждым, пришедшим к ней; не указывает путь, почтительно вздымая руку; не произносит исполненных глубины слов; не отмыкает засовов. Ей не нужен ключ на груди — ибо Последняя дверь вечно отворена.