Осколки разбитых иллюзий (СИ)

Я сначала думал, что это потому, что ты девчонка. Но став мужчиной, анализируя и наблюдая, осознал, что для папы ты была ребёнком, которого ему родила любимая женщина. Мама видела это, поэтому и была холодна с тобой. Она ревновала отца к тебе.

Не нахожу слов, чтобы ответить брату. Папа и мама всегда казались мне идеальной парой. Они не ругались, не скандалили. Мама всегда поддерживала отца, была ему под стать. Сложно представить, что в сердце отца была другая женщина.

— Не знаю, — вздыхаю. — Правильно говорят, что чужая душа потёмки.

— Да. И то верно, — он ведёт плечами, носом ботинка очерчивает что-то на земле. — Кто знает, как там на самом деле всё было.

Мы погружаемся в молчание, брат берёт свой стакан, выпивает кофе большими глотками.

— Демир, — зову, когда проходит минуты две нашего молчания.

— Да? — переводит на меня взгляд.

— Знаешь, о чём я ещё постоянно думаю? Что не могу понять? Почему, когда я ушла из дома, папа не пытался вернуть меня насильно? Если подумать, он бы мог это сделать. Да, он лишил финансовой поддержки, составил завещание, где мне ничего не достаётся. Но он ведь мог надавить на меня и заставить вернутся в тот же день, что я ушла.

— Ты, кажется, плохо знакома с собой, — странно косясь на меня, говорит брат. — Папа же прекрасно знал степень твоего упрямства. Он знал, что если прикажет охране доставить тебя домой, ты только заартачишься. Он просчитал всё наперёд, продумал все ходы. Лишил тебя наследства и финансов, чтобы защитить от человека, которому нужно было твоё состояние. А Инглаба он считал именно таковым. Он знал, что ты и сама это скоро поймешь.

— Ты, наверное, прав. Папа был тем ещё стратегом.

— Ну вот и с письмами также. Он их хранил на случай, если ты всё узнаешь и захочешь получить ответы.

— Не хочу я никаких ответов Демир. Я считаю, что единственное оправдание, почему мать может бросить своего грудного ребенка — это смерть. Всё остальное — лирика.

— Не нам об этом судить, сестрёнка. В жизни всякое бывает, — говорит он, отодвигаясь от капота.

— Звучит как-то философски, не находишь? — иронично улыбаюсь брату. — Женщина не просто отдала ребенка, она продала.

Я говорила это без всякой обиды. Было очень странное чувство. Я не ассоциировала эту историю с собой. Словно не была её участником. Папа и братья настолько окружили меня любовью, что я не чувствовала себя ущемлённой.

— Это очень тёмная история, — задумчиво говорит брат. — Я не могу понять. Если она получила деньги и отдала ребенка по собственной воле, то к чему мстить через столько лет?

Пожимаю плечами. Оттолкнувшись от капота, иду к урне, бросаю наши стаканы.

— Хороший вопрос, — говорю брату. — Я тоже задавала его себе пару раз.

— Ответ может содержаться в письмах. Где они? Там же в кабинете?

— Нет, они у меня, Дем.