Две полоски. Двойная ошибка

Ваня, довольный, что вернулся домой, бросил рюкзак, начал щелкать каналами телевизора. Сняла пуховик, разулась, а когда зашла на кухню, остановилась. Было что-то не так, точнее, было ощущение, что здесь кто-то был и что-то искал.

По спине прошел озноб, сразу вспомнились мужики в серых костюмах, что прессовали меня в Эмиратах. Или это у меня после новостей Лоры обострилась паранойя? Думаю, скоро нужно ждать гостей и личного разговора.

Вздрогнула от звука дверного звонка, поморщилась. Неужели так быстро? Заглянула в комнату, проверила сына, Ванька листал комиксы, у двери остановилась, посмотрела в глазок.

Нужно было не открывать, сделать вид, что нас нет дома, что уехали далеко и надолго, но я открыла.

– Ну наконец-то, сколько можно держать человека у дверей?

– Домофон внизу опять не работает?

– Неудивительно, живешь в дыре.

Федор Петрович Фролов – мой отчим с пяти лет, тот самый первоисточник дурацких выражений, которые я вспоминаю, перед тем как вляпаться в дерьмо. Мой незакрытый гештальт, которому я каждый раз желаю гореть в аду.

А именно сегодня совсем не время для визита вежливости, вообще не понимаю, какого хрена он поперся из Пскова в столицу. Смотрю на пожилого мужчину: высокий, худой, с хитрым прищуром холодных светлых глаз.

– Я не звала тебя в эту дыру.

– Ты, как всегда, вежливая, давно тебя не учили быть кроткой.

Вцепилась в дверной косяк, не давая ему войти в квартиру.

– А ты приехал мне об этом напомнить? Так мне не десять лет, и я не твоя дочь.

– Какая смелая стала.

Отчим поджимает губы, ведет подбородком, я помню каждое его движение, по которым определяла, в каком он настроении. Сейчас злится, не любит, когда ему дерзят.

А внутри меня закипает злость, мне почти тридцать, и эта мразь не будет давить на меня и прогибать. Ему хватит моей матери, которая уже давно отреклась от меня в пользу тирана, чьи издевки она принимала с благодарностью.

– Надо бы напомнить тебе наши уроки. Некому это делать?

– Послушай сюда, – двигаюсь ближе, говорю тихо, чтобы не привлечь внимание сына, но так, чтобы слышал отчим. – Ты никто, и я тебя не боюсь, мне не восемь, не десять и не пятнадцать лет. Ты ведь только над слабыми издеваешься морально, но бывает, и физически. А хочешь, я расскажу всему дому или на твоей бывшей работе, какой ты «классный» парень? И как ты любил трогать маленьких девочек, когда купал их в ванне, и как подглядывал, и как заставлял переодеваться при тебе?

Федор Петрович бледнеет, сейчас он такой жалкий, в поношенном пальто со спортивной сумкой, смотрит зло, а мне плевать на все его эмоции. Надо было сказать все давно, но виделись мы раз в два года, да все случая подходящего не было.

– Никто, дядя ошибся.

– Я учил тебя жизни, я…

– Пошел ты нахер и не приходи никогда.