Осень и Ветер

 — А она откуда знает? Ян постарался?

На самом деле, все концы давно ушли в воду, и раздобыть обрывки мог только человек с большими связями и еще большим желанием испортить мне жизнь. То есть, мой бывший лучший друг Ян.

— Зачем? — Голос Евы срывается на хриплый шепот, она пытается выкашлять отчаяние, но ничего не получается.

— Четче формулируй свои вопросы, Ева, — предлагаю я. — Мы не поймем друг друга, пока ты боишься называть вещи своими именами."

"Она мотает головой, но я не вижу слез в ее глазах. Только сотни невысказанных вопросов мелькают в черноте зрачков, словно окошки скоростного экспресса. Но скоро и они исчезают, и остаюсь лишь я — мое изувеченной, словно портрет Дориана Грея, отражения.

«Вот, значит, кем ты меня видишь, Осень».

Горечь непроизнесенной фразы сглатывается с трудом, и я иду к бару, хватаю первую попавшуюся под руку бутылку, наливаю в стакан и запиваю отвращение, которое в эту минуту испытываю ко всей своей жизни.

— Да, это я избавился от Андрея, — говорю спиной. Не хочу видеть ее выражение лица в этот момент. — Да, это было совершенно осознанное решение. Да, я не жалею о том, что сделал. И, да, — поворачиваюсь на пятках, — я вот такой, Ева. Прощать не умею, забывать не хочу и за своих перегрызу глотки, даже если это будет последнее, что сделаю в этой жизни.

Она просто стоит там: тоненькая, хрупкая, словно пламя на кончике свечи. А я — сквозняк, который вот-вот ее погасит.

[1] Тут отсылка к американскому фильму «Звонок»

Я не хочу ее торопить, не хочу чувствовать себя жокеем, который стегает загнанную лошадь, надеясь, что она придет к финишу и даже выживет после этого. Поэтому я просто держу дистанцию между нами, хоть все внутри заледенело и звенит, словно тонкое стекло, на котором мои черти играют Танец смерти.

— Я знала, что он не мог… сам, — говорит Ева затравленным, сухим голосом. Вижу, что ее ведет в сторону, но все равно подавляю желание помочь. Почему-то кажется, что стоит хоть пальцем ее тронуть — и я увижу, как ненависть и отвращение разъедают то немного, что осталось от меня в отражении ее глаз.

Что мне сказать? Что этот недочеловек даже не испытывал мук совести? Что я нашел его в доску пьяным, под «травой» и все, о чем он мог говорить, никак не касалось Марины? Что даже после смерти дочери слизняк думал лишь о том, что теперь он потерял любую связь с Евой, которую собирался осчастливить своим триумфальным возвращением?

Даже сейчас мне противно об этом вспоминать. Жалости у меня как не было, так и нет. Есть лишь мерзкое ощущение, что те его слова меня все-таки достали. Как он там сказал? «Ты почувствуешь настоящую боль только, когда потеряешь близкого человека, и не тебе, черножопый хач, меня понять!» Ублюдок даже не понимал, что я уже потерял близкого человека.