Осень и Ветер

Перекладывает сигарету в другу руку и снова меняет мотив.

Наиль уже без пиджака, рубашка расстегнута и с шеи, на короткой цепочке, свисает какой-то медальон.

Я боюсь дышать, чтобы не потревожить наваждение. Вот он, мой Ветер: весь как на ладони. Близко и недостижимо далеко. И между нами столько боли, обиды и невысказанных упреков, что бессмысленно даже пытаться сделать вид, что все как прежде и не было этих двух лет. И уже никогда не будет как раньше. «Нас» никогда и не было.

Мелодия прерывается, я вздрагиваю, оглушенная тишиной.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга, как Осень и ее Ветер. О чем-то говорим без слов на непонятном друг другу языке.

«Скажи, Ветер, неужели все умерло?»

«Хотел бы я знать, Осень…»

— Ложись спать, Ева, — устало говорит Наиль. — Я все решу.

«Потому что я всегда все решаю», — слышу вслед невысказанные слова.

Закрываю рот ладонью, выхожу, но на полпути из меня словно вынимают стержень, и я сползаю на пол, на колени. Мой Ветер снова играет: теперь в полную силу[1], и в этой мелодии нас-настоящих больше, чем этих двух незнакомцах под крышей одного дома.

Я с трудом добираюсь до комнаты, закрываю дверь и иду к окну. Ветер выходит через несколько минут: снова в защитной скорлупе дорого дизайнерского костюма, снова чужой и незнакомый. Садиться в машину — на этот раз сам за руль — и уезжает.

[1] Здесь играет Jin Shi — The 5th Melody of the Night

Глава тридцать третья: Ян

Я сижу в пустой гостиной нашего с Евой огромного дома, приговариваю бутылку «Мартель»[1] и жду в гости призрак прошлого.

Как я мог так их проморгать? Почему, оградив их со всех сторон, не позаботился о том, чтобы запереть на замок главную дверь?

В доме тихо, как в могиле. Я сразу понял, что Наиль забрал их, когда, вернувшись домой, застал Любу в слезах и единственное, что смог разобрать в ее сопливом бормотании: Ева ушла гулять с Хаби и перестала отвечать на звонки. Только вчера мы столкнулись с Садировым, только вчера он пообещал забрать их, а уже сегодня исполнил обещание. Наиль, которого я знал кучу лет, никогда бы так не поступил. Долго бы сомневался, вероятно, договаривался с совестью или просто тупил. Но Садиров — другой человек. Садиров, сука, творит, что хочет.

Делаю несколько жадных глотков: в горле пересохло, язык противно липнет к нёбу, как будто я изнываю от жажды. Наливаю еще и ставлю на стол пустую бутылку. Вот, похоже, сегодня я нажрался вдрызг. Но почем же в голове нет желанного облегчения? Словно не коньяк пью, а подкрашенную карамелью воду.

Я ведь люблю ее. Люблю свою жену, которая, пока я тут заливаю горе сорокаградусным облегчением, скорее всего, уже спит оттраханная другим мужиком.