Ощупью в полдень

У меня же сорок номеров на этаже, да и прошло больше недели. Разве упомнишь?

– А когда они вернулись в гостиницу?

Дежурная подумала, помялась, покраснела:

– Знаете, я в тот день белье сдавала, намаялась. Поэтому часов в десять прилегла вздремнуть немного – мне же всю ночь сидеть. А здесь Ханя осталась. Давайте ее спросим.

– А кто это – Ханя?

– Горничная наша – Ханифя Гафурова.

– Давайте сюда вашу Ханифю.

Гафурова, быстроглазая моложавая женщина, сказала, что ключ забрал Лагунов. Он пришел вскоре после того, как с пустыря уехали милицейские машины и «скорая помощь».

– Очень веселая был, все песню напевал, из театра пришел.

– Кто веселая?

– Лагунов. Все пела, тихо, правда: «О дай-ка, дай-ка мне свободу».

– А Козак когда пришел?

Ханифя задумалась, потом весело сказала:

– Задремал я, не слышал. Но шибко поздно было, я в три часа задремал.

– Не боитесь, что гостиницу из-под носа украдут?

– Не. У нас кража никогда не был.

– Удивительно, что не было, – хмуро сказал Тихонов. – А никто не приходил в этот день к жильцам в пятьдесят восьмой номер?

– Может быть, приходил. Не видел я, – сказала Ханифя. – У нас учет сейчас – шибко дел много. Мы только в полночь смотрим, чтоб чужие в номерах не бывали.

– Спасибо, вы свободны, – сказал Стас и снял телефонную трубку. Набрал две цифры. – Абонированный «•голубая звезда». Дайте телефон репертуарной части Большого театра. Есть, записываю. Отбой.

Набрал номер:

– Большой? Добрый день. Из милиции говорят. Сообщите, пожалуйста, какой спектакль шел четырнадцатого числа на основной сцене. «Игорь»? Прекрасно. Заодно уж подскажите: кто пел партию Кончака? Ведерников? Хорошо. А замен не было? Нет? Когда оканчивается спектакль? Отлично. Всего доброго.

Повернулся к Савельеву: – И к Лагунову больше вопросов не имеем. Ты, Савельев, поезжай домой, выспись как следует, завтра будешь нужен. А со Львом Алексеевичем мы сейчас предпримем одну прогулку…

В автобусе Стас позорно заснул. Он долго клевал носом, потихоньку наклонялся вперед, вдруг встряхивался и откидывался назад. Потом голова его съехала набок и уютно легла на мягкий ондатровый воротник сидевшего рядом Козака. Козак сидел не шелохнувшись, хотя ему было неудобно и тяжело. В автобусе было холодно и тихо, лишь завывал мотор, когда машина с разгона въезжала на обледенелую гору, да голос водителя, охрипленный динамиком, называл остановки. На Херсонской улице Козак осторожно постучал ладонью по колену Тихонова:

– Мы приехали, нам пора сходить.

– Да-да, войдите, – сказал Стас и проснулся. Он протер глаза, чертыхнулся, спросил:

– Давно я уснул?

– От самого метро, почти сразу, – сказал Козак. – Ничего страшного, я вас понимаю, сам устаю на работе.