Иван Опалин

С другой — у нас нет прямых доказательств, понимаешь? Только косвенные. Ваня слышал подозрительный разговор, из этого разговора мы сделали свои выводы, проверили — Аничкин и Лыскович действительно устроились работать на железную дорогу. Плохо, что они учуяли, что запахло жареным, и смылись до того, как мы их взяли… Так что, учитывая обстоятельства, на Лубянке могут и сказать: товарищи, не надо нам спихивать банду, с которой вы разобраться не в состоянии, ловите их сами, а мы… Ваня! Ты почему еще не в архиве?

— Почему вы не отправите меня в Виндавку? — проворчал Опалин. — Я могу в засаде посидеть…

— Там и без тебя хватает народу.

— Ну Соньку могу постеречь в больнице."

"— Опалин, тебе велено идти в архив. Приказ. Начальства! — с расстановкой проговорил Бруно, выкатив глаза. — Ты можешь понять, черт возьми, что приказы не обсуждают? Шагом марш!

Иван поглядел на него, сердито сопя, подумал, что бы сказать этакое, чтобы поставить немца на место, ничего не придумал и поплелся к выходу. Перспектива работать под руководством Вежиса его не радовала. Он знал Антона Францевича и плохо его понимал, вернее, не понимал вообще. Хотя тот числился сотрудником угрозыска и носил форму, он разительно отличался от большинства агентов. Во-первых, он знал чуть ли не все языки на свете. Во-вторых, он читал все газеты и имел свое мнение по любому затронутому в них поводу — будь то политика, шахматы, стихи или конструкция нового автомобиля. В-третьих, он был то что называется неисправимым оптимистом. Если светило солнце, он радовался солнцу; если шел дождь, он радовался, что после дождя обязательно будет ясно; а если бы на улице разом стряслись мор, потоп, землетрясение и мировая революция, он бы обрадовался, что благодаря им стал лучше ценить прелести мирной жизни. Его невозможно было выбить из колеи. Он был обаятелен, улыбчив и добросовестен в том, что касалось работы — но как-то так сложилось, что, хотя Вежис считался человеком открытым, он никогда никого к себе не приглашал и вообще ни с кем не водился. Все его приятельские отношения были чисто внешние, вполне корректные, но поверхностные. Он был женат, но о супруге почти не упоминал, как и о своих троих детях. Ему исполнилось уже тридцать четыре года, и злые языки поговаривали, что он не прочь перебраться куда-нибудь в другое место, да вот беда: не получается.

— А! Ваня! — обрадовался Вежис, завидев Опалина, который стоял перед его столом с видом приговоренного к бессрочным каторжным работам.