Иван Опалин

Да какая разница?

Сторожа не хотели их пускать, но Борису все же удалось добиться разрешения осмотреть дом и сад.

Чем дальше, тем больше ему здесь нравилось.

Фонтан в саду давно не действовал, но его можно было починить. Из беседки-ротонды, расположенной на скале, открывался великолепный вид.

Сам дом, к сожалению, сохранился не в лучшем состоянии и требовал ремонта как снаружи, так и изнутри. Тем не менее Борис решил, что это было бы отличное место для съемок, если хоть как-то привести его в порядок, и поделился своими мыслями со спутниками.

— Надо будет Нину Фердинандовну подключить, — сказал сценарист.

На обратном пути они заехали на почтамт, и Борис отправил жене наркома телеграмму.

Вечером соавторы сидели в номере, дополняя сценарий и вписывая отдельные эпизоды согласно местам, в которых собирались снимать.

Дивный ялтинский воздух вливался в открытое окно, из которого было видно кусочек набережной и море, наискось рассеченное лунной дорожкой. Михаил предложил на сегодня окончить работу, и оба закурили трубки.

— Я думал, будет гораздо хуже, — признался сценарист.

Борис поглядел на него с недоумением.

— Ты о чем?

Поначалу они придерживались обращения на «вы», но, проработав какое-то время бок о бок, и сами не заметили, как перешли на «ты».

— Тут же совсем недавно шла война, — напомнил сценарист. — И дом, который тебе так понравился, обстреливали. Ты видел следы пуль на стенах?

— Видел.

— Говорят, там был штаб белых и в подвале расстреливали красноармейцев.

— А я слышал, что это все неправда. — Борис шевельнулся в кресле. — Как бы то ни было, война кончилась.

Мельников ничего не сказал.

— Все войны когда-нибудь кончаются, — добавил режиссер.

— Все когда-нибудь кончается, — со вздохом ответил Михаил.

— Правда, что тебя приглашают на кинофабрику в Киев? — спросил Борис, желая переменить тему.

— В Киев не поеду, — коротко ответил сценарист. — Меня там чуть не убили в чрезвычайке.

— Но ты же ни в чем не был виноват, — вырвалось у Винтера.

Михаил как-то странно покосился на него и, стиснув трубку, промолвил:

— Боря… Я за белых воевал.

Такого поворота собеседник никак не ждал и растерялся.

— Мне сейчас неприятно даже думать об этом, но ведь это было. — Мельников слабо усмехнулся. — Ты воевал за красных, я за белых… Вполне могли бы оказаться друг против друга. Вот сейчас мы сидим и разговариваем, а тогда… Тогда ведь я мог тебя убить.

— Миша, никто никого не убил, — пробормотал Борис.

— Но ведь я убивал. И ты убивал.

Режиссер резко мотнул головой.

— Нет, я никого не убил. Не смог. Знаешь, на войне я понял одну вещь… Я понял, что не могу убивать. Ни за идею, ни… ни за что-то еще. Командир кричал: «Стреляй!», а я… — Он умолк, по его крупному, выразительному лицу пробежала судорога.