Иван Опалин

Не то чтобы ей нравилось испытывать терпение племянницы — просто она видела, что разговоры о личных делах наилучшим образом отвлекают Машу от мрачных мыслей. — Но раз говорят, что этот тоже симпатичный, я не спорю. Только я бы, Машенька, на твоем месте не разбрасывалась. Ну сама посуди: кто Сергей Васильевич и кто этот… как его… У Сергея Васильевича и квартира, и положение, и деньги, и брат — профессор…

— Вы невыносимы, честное слово, — проворчала Маша и, подойдя к тетке, поцеловала ее сбоку в голову. — Ничего же еще не произошло. Сергей, кажется, настроен серьезно, но… — Она поморщилась. — Если бы он мне предложил расписаться, я… словом, не уверена, что я бы согласилась. Даже несмотря на то, что развестись сейчас проще простого, для этого достаточно одного заявления…

— Ты еще в загс не сходила, а уже о разводе толкуешь, — вздохнула Серафима Петровна, беря другую иголку и вдевая в нее нитку. — Чем тебе Сергей Васильевич не нравится? Ну, старше он, да, сколько ему?

— Тридцать восемь.

— Ну не совсем же старик, — заметила тетка. — Да, на то, чем он занимается, в мое время смотрели косо, но… ты же сама понимаешь: сейчас все совсем иначе.

— Нет, — отрезала Маша. — Понятие порядочности со временем не меняется, иначе надо признать, что… А, что тут говорить…

— Съешь лучше пирожок, — посоветовала тетка. — Вон они, на тарелке лежат. Я нарочно для тебя оставила.

— У меня жизнь рушится, а вы ко мне с пирожками пристаете, — проворчала Маша. — С чем хоть пирожки-то?

— С рисом и яйцами.

— Съесть один, что ли? — пробормотала Маша. Она взяла пирожок, меланхолично откусила кусочек, потом съела его целиком и потянулась за следующим. Серафима Петровна глядела на нее с умилением.

Глава 13. Информатор

Ты знаешь, что здесь, в театре, кулисы имеют уши.

А. Грин, «Таинственная пластинка»"

"Пока в неказистой комнатке с желтоватыми обоями две женщины обсуждали достоинства и недостатки оборотистого Сергея Васильевича, некий гражданин со скрипичным футляром неслышной кошачьей походкой пробирался через лабиринт старых московских переулков. Целью его движения был стоящий на отшибе особнячок, на котором красовалась вывеска «Склад». Слово «красовалось», впрочем, будет тут не вполне уместно, потому что вывеска была старая, порядком заржавевшая и вдобавок ко всему раскачивалась на ветру, жалобно поскрипывая.

Едва скрипач вошел во двор особнячка, откуда ни возьмись перед ним возник высоченный дворник.

— Евгений Львович Холодковский, — тихо проговорил скрипач. — У меня условлено…

— Проходите, — буркнул дворник, посторонившись.

Евгений Львович расправил плечи, стряхнул снег с каракулевого воротника и, миновав входную дверь, стал подниматься по высокой и чрезвычайно крутой лестнице, которая вела на второй этаж.