Иван Опалин

 — В самом деле, «Пламя Парижа»… как пишется в нынешних статьях? Настоящий прорыв?

— Да и «Пламя Парижа» недостаточно современно, — не заметив иронии собеседника, на полном серьезе ответил Головня. — Французская революция, конечно, грандиознейшее по своему масштабу событие, но это, простите, позапрошлый век. Парики, короли… Нам нужны новые герои, наши современники. Колхозники, комсомольцы, ударники…

— И Зигфрид — красный принц, — мрачно сказал Касьянов.

— Почему бы и нет? Красный, но уж точно не принц. А по поводу финала… Вы правы, финал надо переработать. У Чайковского все гибнут, и добрые, и злые. Какой урок из этого извлечет наш советский зритель?

— Что Зигфрид и Одетта жертвуют собой, чтобы уничтожить Ротбарта[28], — сухо ответил Бельгард.

— Нам нужно торжество добра! — решительно объявил Головня. — Были же постановки, где гибнет один Ротбарт. Или гибнет и он, и лебеди, а Зигфрид с Одеттой спасаются. Ну, или Зигфрид может как-то пожертвовать собой… Хотя нет, это не годится. Вы подумайте, Палладий Андреевич. Я не вижу смысла оставлять финал в том виде, в котором…

Балетмейстер открыл рот, собираясь сказать что-то резкое, но тут подоспело неожиданное спасение в лице Елизаветы Лерман. Она была в обычной, не балетной одежде, но сверх меры накрашена и с зачерненными бровями, что производило тягостное впечатление. Любому становилось ясно, что женщина любой ценой старается казаться красивой, но при этом она выглядела, как клоун.

— Я думаю, что эта девчонка Арклина опять что-то напутала, — без всяких околичностей объявила Лерман, смеясь принужденным смехом. — Платон Сергеевич, кто дублирует Одетту?

— Демурова, а у вас прекрасный номер — венгерский танец, — сдержанно ответил Головня.

— Ах, венгерский!

— Да, Елизавета Сергеевна.

— После того как я танцевала Одетту, вы предлагаете мне выходить в роли невесты на пару минут?

— В вашем возрасте, Елизавета Сергеевна, только и быть невестой, — весьма двусмысленно заметил заведующий балетной труппой. — И там вовсе не пара минут, там полноценный номер, о котором можно только мечтать.

Лерман смерила его испепеляющим взглядом, ее губы дрогнули."

"— Что ж, в самом деле, на что я жалуюсь? — неожиданно согласилась она. — Венгерский так венгерский! Это все равно лучше, чем танцевать главную роль у какого-нибудь, прости господи, Глиэра…

Головня нахмурился. Шпилька в адрес известного советского композитора пришлась ему не по душе.

— Сегодня не ваша репетиция, Елизавета Сергеевна, вы свободны, — довольно сухо заметил он. — Очень рад, что венгерский вам так нравится. Вам что, товарищ? — нетерпеливо спросил он, поворачиваясь к Опалину.

— Товарищ с Петровки, — победно объявила Лерман. — Ищет, куда пропал мальчик из кордебалета.