Он уходя спросил

Казалось, государство вот-вот развалится, не выдержав проигранной японской войны и революционных потрясений. А всё же на отца это было так непохоже. Увы, у всякой стали есть предел износа…

В четырнадцатом году Мари говорила, что ездила в Россию разбираться в обстоятельствах гибели ее отца восемь лет назад, вспомнил я, то есть аккурат в девятьсот шестом. И сказала, что «разобралась». Однако говорить Воронину о своей догадке я не стал. Зачем? Да и где она теперь, Мари Ларр? Вскоре после ее высылки началась великая война. Я не знаю, что сталось с женщиной, которая ненадолго озарила мою ординарную жизнь сиянием своих холодных, ярких лучей. Молю Бога, если Он есть, чтоб Мари была жива и счастлива.

Я вспомнил другого участника той истории – большевика Миловидова. Мы ведь ныне оказались в том самом земном раю, который он обещал построить, и ведь построил. Сейчас, наверное, заседает в этих их совнаркомах и реввоенсоветах.

Спросил Воронина, не знает ли он, где сейчас инженер Миловидов.

– Умер во время войны, в Швейцарии. Принял яд. Перед тем несколько месяцев болел, не вставал с постели.

– А Осип Менгден? Про него что-нибудь известно?

– Нет. Ныне он, вероятно, зовется Йозефом Менгденом. Полагаю, что субъект с подобными задатками в эти чудовищные времена себя еще проявит. Самое время для Менгденов… А госпожу Хвощову с дочкой, как я слышал, после реквизиции имущества «уплотнили» и, кажется, переселили в подвал. Так что вы продлили девочке жизнь, но ненадолго. Лекарство от густокровия теперь взять негде… Да и цесаревича, как вы знаете, на свете уже нет. Виной тому, правда, не гемофилия… Всё было напрасно, вся жизнь – одни пустые хлопоты, – горько молвил Воронин. – И у меня, и у вас. Помните, у Жерара де Нерваля:

Покинув этот мир однажды в зимний вечер,Он уходя спросил: «Я приходил – зачем?»– Лично я приходил, чтобы Даша Хвощова пожила на свете подольше, – ответил я, мысленно прибавив: «И чтобы повстречать Мари». – Про государство не знаю, я не жрец, я обыкновенный человек. Но мысль о том, что я помог вытащить девочку из лап Менгдена, согревает мне душу. А в жизни, как мне кажется, только такие вещи и имеют ценность. Всё остальное – химера."

"Потом конвоир за рукав потащил Константина Викторовича к столу, записываться. Нас развели по разным камерам. Ночь я провел в воспоминаниях, то тягостных, то сладостных, жмурясь от яркого сияния полной луны. И вот серым утром мы с моим старым знакомцем сошлись вновь.

Грузовики возвращаются, наверное, через час. Сначала один, потом второй, потом третий.

Заложников выводят. Сажают. Увозят. Когда подходит очередь третьей группы, Воронин говорит мне:

– Прощайте. Я всё думал над вашими словами. Про то, что химера, а что не химера.