Он уходя спросил

– Хорошо, что вы меня предварили, – продолжил Воронин. – Я переговорю с Валентином Анатольевичем. Уверю его, что Распутин императрице не накляузничает и дело иметь последствий не будет.

– А вдруг накляузничает?

– Не успеет. Он завтра уезжает в Москву, а оттуда отправится в свое родное сибирское село. Вернется нескоро, если…

Что «если», он не договорил, только сердито скривился. Я впервые видел этого флегматичного господина в таком раздражении. По счастью, оно оказалось направлено не против меня.

– Эта опухоль разъедает тело государства в тысячу раз хуже любой революционной заразы, – сквозь стиснутые зубы проскрипел действительный статский советник. – Нужен хирург, пока по всему организму не пошли метастазы…

Тема распутинщины, хоть и животрепещущая, в данный момент меня занимала меньше, чем собственная судьба.

– Да верно ли, что он завтра уезжает и вернется нескоро? – не удержался я от вопроса. – Вы это доподлинно знаете?

Воронин улыбнулся мне как неразумному дитяте.

– Важные вещи я обязан знать по долгу службы. А перемещения нашего éminence grise, [7]увы, относятся к категории событий государственного значения.

И я отчасти успокоился."

"Я вернулся домой, рухнул на постель и наконец, после двух бессонных ночей, крепко уснул.

Перенапряжение нервов породило в моем измученном мозгу тягостный кошмар.

Мне снилось, что у меня в жилах густеет кровь. Очень медленно, постепенно. Тяжелеют руки и ноги, деревенеют губы, тормозятся мысли. Тело слушается всё неохотней, наливается свинцом. Потом начинается неудержимая щекотка. Я чешусь, но достать ногтями до источника зуда не могу. Он внутри. Я догадываюсь: это по венам ползет тромб. Сейчас доберется до сердца, и оно разорвется.

Я вижу в окне круглую луну. Вспоминаю, что в юности гадалка сказала мне: «Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния».

На луне пятна. Они делаются отчетливей. Одно побольше – посередине, два сверху. Вдруг я понимаю, что это лицо давешней уродины: вот провал вместо носа, вот глаза.

Я задыхаюсь от ужаса, но крикнуть не могу.

Проснулся я поздно, хоть и выспавшийся, но совершенно разбитый. Меня снова охватило беспокойство. Я сообразил, что заступничество Воронина, возможно, спасет меня от увольнения, но писать директору объяснительную все равно придется. И тут нужно очень хорошо обдумать формулировки.

На службу я не пошел, протелефонировал о нездоровье. Это давало мне дополнительное время.

Несколько раз я переписывал текст, никак не мог решить, о чем доложить необходимо, а что можно утаить. К примеру, признаваться ли в том, что я был у Бобкова на маскараде? Не чересчур ли это будет вкупе с распутинским конфузом?

В общем, день прошел скверно.

Зато среда началась с отличной новости.