Он тебя не любит(?) (СИ)

Он в два шага подскочил к Эве и схватил ее за воротник пижамы.

— Арсен, пожалуйста… — голос пропал, вместо него раздавалось жалкое сипение. Но Ямпольский не слышал, рванул полы пижамы в разные стороны, и пуговицы полетели на пол, вырванные с тканью и нитками. — Не надо, Арсен…

Эва попятилась и упала на кровать, она прикрывала руками грудь, хоть и была в тонкой шелковой маечке, но Арсен схватил ее за руки и навис сверху, вперившись взглядом в ее татуировку. А потом молча стал расстегивать пуговицы на рубашке.

— Не делай этого, Арсен, пожалуйста, — кое-как прошептала она, сдавливая руками горло, но он снова схватил ее за руки, поднимая с кровати. Стащил с себя рубашку и… набросил на Эву, стянув впереди рукавами.

— Смотри, Эвангелина, — прохрипел он, подтягивая ее к себе впритык за рукава, — хорошенько смотри.

И она смотрела, смотрела прямо перед собой. Глаза заволкло пеленой, но она все равно видела то, что не могла разглядеть раньше, потому что не искала. Над сердцем, выше, чем у нее, ближе к предплечью, тянулось родимое пятно, крупнее и темнее, чем у нее — темная полоса на морде Шерхана, выбитого на литой груди.

Эва подняла глаза и встретилась с его взглядом — лихорадочным, испепеляющим, истекающим лавой, а в самой глубине зрачков будто застыли дождевые капли.

— Нет, — пораженно прошептала Эва, — этого не может быть…

— Может, — тоже шепотом сказал он, а потом схватил ее в охапку и с размаху впечатал в свой каменный торс.

Эва вжималась мокрой от текущих ручейками слез щекой и думала, что вовсе он не каменный и не отлитый из стали. Он самый настоящий, живой, который судорожно переводит дыхание и гладит дрожащей рукой ее спутавшиеся волосы. Прячет лицо в ее макушке, хрипло повторяя:

— Девочка моя… моя девочка…

Глава 39

Макар, сцепив зубы, терпел, пока его вели к лифту, но войдя внутрь, выдернул руки. Бодигарды Ямпольского молча подчинились, и Мак отвернулся. Он еще не мог поверить, что это действительно произошло, он ведь даже на танец не рассчитывал, потому и спешил сказать Эве много-много раз, что любит, любит, мать его, как никого не любил в жизни."

"И она дрогнула, его девочка, он видел, чувствовал, как она замерла от его слов, как вспыхнула, когда он коснулся ее обнаженной спины. Сам Макар едва удержался, чтобы не начать гладить эту спину, он уже забыл, какая он нежная и шелковая, везде, везде шелковая…

Он потому и потащил Эву наверх, под самую крышу, ведь они не договорили тогда, в галерее. Услышанное не просто оглушило, ему казалось, это какой-то невозможный сюр или сон, ведь все, все оказалось вывернутым наизнанку.

Эва говорила, а он задыхался от беспомощности, понимая, насколько был слеп.