Он придет

Все, что мне надо, – это чтобы меня никто не трогал.

На Гарбо[111] она ничуть не походила.

– Прятаться от кого?

Ким уставилась в пол.

– Ну давайте же. Я вас не укушу.

– От остальных. От остальных больных на всю голову.

– Имена.

– Те, которые вы назвали, и еще другие. – Она буквально выплюнула еще с полдюжины фамилий, которые были мне не знакомы.

– Давайте уточним. Под больными вы понимаете растлителей детей – все эти люди растлевают детей?

– Да, да! Я этого не знала. Стюарт мне уже потом рассказал, когда его посадили. Они – волонтеры в детском доме, забирают детишек к себе домой. Делают с ними грязные вещи.

– И в вашем садике тоже?

– Нет! Это только Стюарт. Остальные в садик никогда не приходили. Только в детский дом.

– В Ла-Каса-де-лос-Ниньос. Ваш муж был членом «джентльменской бригады»."

"– Да. Он сказал мне, что вступил туда, чтобы помогать детям. Сказал, что это его друзья туда привлекли. Судья, доктор, все остальные… Тогда я подумала – какой же он молодец, до чего же хороший человек! Своих детей у нас не было, и я гордилась им. Я никогда не знала, чем он на самом деле занимается – и чем в садике занимается, тоже не знала.

Я промолчал.

– Я знаю, что вы сейчас думаете – что все остальные думали. Что я знала все с самого начала. Ну конечно, как же я могла не знать, что мой муж вытворяет в моем собственном доме! Вы обвиняете меня в той же степени, что и Стюарта. Говорю вам, я абсолютно ничего не знала!

Она умоляюще протянула ко мне руки – шафрановые птичьи лапы. Я заметил, что ногти ее обгрызены под корень. На лице застыло отчаянное, одичалое выражение.

– Я не знала, – повторяла она, словно какую-то самобичующую мантру, – я не знала! Он был моим мужем, но я не знала!

Ей требовалось отпущение грехов, но я не был готов к роли исповедника. Сурово молчал и наблюдал на ней с притворной отстраненностью.

– Вы должны представлять, что за брак был у нас со Стюартом, чтобы понять, как он мог творить такое без моего ведома.

Мое молчание говорило: «Убеди меня».

Ким склонила голову и начала.

* * *– Мы познакомились в Сеуле, – сказала она, – вскоре после войны. Мой отец был профессором лингвистики. Семья у нас была довольно зажиточная, но поддерживала связи с социалистами, а КЦРУ[112] всех их планомерно уничтожало. После войны они совсем распоясались, убивая интеллектуалов и вообще всех, кто не был слепыми рабами режима. Все, чем мы владели, было конфисковано или погублено. Меня спрятали – передали друзьям за день до того, как разбойники из КЦРУ вломились в дом и перерезали горло всем – семье, слугам, даже животным. Потом все стало еще хуже, правительство все туже затягивало гайки. Семья, которая взяла меня к себе, в конце концов испугалась и выбросила меня на улицу.