Он и Я

— Рот закрой, Катерина.

А его, напротив, открываю, чтобы выпалить очередную колкость. Да только не успеваю. Тарский сбивает меня с ног. Опрокидывает на пол прямо посреди ресторана. Оглушающая автоматная очередь открывается, прежде чем я соображаю, что происходит. Подмывает истошно завопить, только дыхания на это не хватает. Получается лишь бесцельно двигать губами и испуганно таращиться в стремительно сгущающуюся темноту зеленых глаз Таира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Выстрелы на мгновение прекращаются. Со звенящим гомоном сыплются стекла, валится мебель, и кричат люди.

— Глаза закрой. Тихо лежи. Расслабленно. Не вздумай шевелиться, — глухо приказывает Тарский.

Поймав дрожащую челюсть, захлопываю рот и, прикладывая усилие, киваю. Едва закрываю глаза, вес его тела исчезает. Веки жжет. Один раз их разжимаю. Машинально прослеживаю за тем, как Таир опрокидывает прошитый металлом стол и, устраиваясь за ним, выдергивает из-за пояса пистолет.

Отчаянно зажмуриваюсь. Потом, ухватившись за, казалось бы, непосильную задачу, расслабляю лицо. Лежу будто мертвая, пока вокруг гремят выстрелы и продолжают лететь прямо на меня осколки, горячие брызги крови и какие-то ошметки.

Невозможно определить, сколько времени длится перестрелка. Тело успевает занеметь. Когда же все стихает, не могу понять, дышу ли я в принципе, или уже все.

От звуков этого сильного голоса в грудь хлестко бьет невообразимая волна радости. Словно дефибриллятор запускает сердце. Я резко вдыхаю и распахиваю глаза. Быстро сфокусировать взгляд не получается. Изображение плывет и множится.

Не пытаюсь подняться. На ноги меня вздергивает Тарский, так же стремительно, как до этого ронял. Пока я борюсь с отступающим шоком и непосильным ворохом разрозненных эмоций, он бегло оценивает мое лицо.

— Как ты? Идти сможешь? — вопросы задает привычным хладнокровным тоном.

Это меня всю растрясло, а он стоит, как ни в чем не бывало. Словно все происходящее мне одной привиделось! Я бы так и решила… Вот только разруха вокруг не позволяет спрятаться за этой иллюзией.

Тарский накидывает мне на плечи свой пиджак, и я на автомате затягиваю полы, чтобы прикрыть окровавленное белое платье.

— Катерина? Говорить можешь?

Киваю, однако ни одного звука так и не произвожу.

Заторможенно оглядываясь, натыкаюсь взглядом на отца. Он останавливается у тела какого-то мужчины, легко, будто брезгливо, подбивает того под бок ногой и со свойственным ему пафосом философски оглашает:

— Если власть лежит на земле, ее надо поднять.

Реакцией на это служат жуткие смешки и даже откровенный хохот.

— Гордей… — мой голос словно простуженный.