Он и Я

И сейчас… У меня волосы на загривке встают дыбом, когда он срывается, яростно с надрывом орет:

— Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? Понимаешь, что я чувствовал, пока искал тебя? Меня на куски разбросало, когда узнал, что ты у него! А если бы не успел? Если бы он тебя изнасиловал?! Представляешь, как бы это было? Он бы на тебе живого места не оставил! Часами измывался бы, разрывая твое тело по миллиметру, а после придушил бы и бросил в какой-нибудь канаве! Ты это, мать твою, понимаешь? Катя?!

Вместо ответа из меня вырывается судорожное всхлипывание. Часто-часто киваю, соглашаясь сразу со всем. А Тарский, будто избавившись, наконец, от бродившего внутри него ужаса, шумно выдыхает и, склоняясь, осторожно загребает меня руками и опускает к себе на колени. Я тут же обвиваю его руками и прижимаюсь к горячей груди мокрым лицом.

— Ты когда-то спрашивала, есть ли у меня кто-нибудь из родни. Сестра была. Ульяна, — теперь его охрипший голос настолько тихий, что приходится тормозить всхлипывание и прислушиваться.

— Почему была? Что с ней произошло?

— Ее изнасиловали, а после убили и выбросили в лесополосе.

Осознаю, что криком, а затем этим сухим, словно выжатым тоном, душу передо мной вывернул. Догадываюсь, что спроецировал это несчастье на меня. Представляю, что ощущал — он дает это прочувствовать. Через меня эти эмоции выпускает.

Все осознаю, но сказать ничего не могу. Просто всхлипываю и, крепче прижимаясь, продолжаю плакать.

— Урсула — это Ульяна, — добивает, складывая еще одну крошечную частичку пазла.

— Мне жаль, — выдыхаю, как только получается. — Мне очень жаль…

— Больше не смей никуда без меня уходить, — сдавить меня не может. Вместо этого сгребает в кулаки халат на спине. Тот под жуткий хруст костяшек сползает по моим плечам. Но мне плевать, даже если Тарский его совсем на лоскуты разорвет. Не ударит же… Сознательно боль не причинит. А все же страшно и тяжело ощущать его гнев. — Не смей, Катя.

— Не буду, не буду… Обещаю.

— Ты хоть иногда спишь? — спрашивает Федор, когда я в третий раз прохожу мимо него в ванную и обратно.

— Иногда, — бросаю на автомате. — Когда Тарский рядом, — добавляю так же бездумно. Затянув потуже пояс на халате, словно это должно помочь мне собраться с духом, откидываю волосы за спину. Наконец-то движения не причиняют боли. Вот бы душевные травмы так же быстро заживали. — Долго он еще?

Федор переключает канал, задерживает взгляд на экране, затем снова переключает и только после этого смотрит на меня и дает предсказуемый ответ.

Для нас с ним это, очевидно, разная растяжка времени. Зная, что не усну, пока Гордея нет, присаживаюсь рядом на диван. Телепередача о племени Майя меня мало интересует. Выждав пару минут, вновь инициирую диалог.