Герои Олимпа. Наследники богов. Перси Джексон и боги олимпийцы. Книги 1-18

Будто я этого и без нее не знал! Тоже мне — богиня мудрости. За что ей только деньги платят — ума не приложу.

— Что-нибудь еще?

— Она сказала, что вы должны задействовать двадцать третий план. Вроде ты знаешь, о чем речь.

Аннабет побледнела. Она явно знала, о чем речь, и ей это не понравилось.

— Продолжай.

— И последнее. — Гермес посмотрел на меня. — Она просила передать Перси: «Помни о реках». И еще… гм… что-то о том, чтобы ты держался подальше от ее дочери.

Я не знаю, кто покраснел сильнее — Аннабет или я.

— Спасибо, Гермес, — поблагодарила Аннабет. — А я… я хотела сказать… мне жаль, что с Лукой все так получилось.

Выражение лица бога посуровело, словно он превратился в мрамор.

— Не нужно было тебе поднимать эту тему.

— Извини. — Аннабет занервничала и сделала шаг назад.

— Что толку от твоих извинений?!

Джордж и Марта обвились вокруг жезла, который начал мерцать и превратился в нечто подозрительно напоминающее электрошокер для домашнего скота.

— Ты должна была спасать его, когда у тебя была такая возможность, — заворчал Гермес, глядя на Аннабет. — Только ты и могла это сделать."

"Я попытался вмешаться.

— О чем это вы говорите? Аннабет не…

— Не защищай ее, Джексон! — Гермес направил электрошокер на меня. — Она прекрасно знает, о чем я говорю.

— Может, тебе стоит винить себя самого?! — Лучше бы мне было держать рот на замке, но единственное, что мне пришло в голову, — надо отвлечь его от Аннабет. Пока что он не выказывал своего недовольства мне, только Аннабет. — Может быть, все было бы иначе, если бы ты не бросил Луку и его мать!

Гермес поднял свой электрошокер и начал расти, пока наконец не достиг в высоту метров трех.

Я подумал: «Ну, вот и все». Но когда он собирался нанести удар, Джордж и Марта приблизились к уху бога и что-то прошептали.

Гермес заскрежетал зубами. Он опустил электрошокер, и тот снова превратился в жезл.

— Перси Джексон, — провозгласил он, — я должен пощадить тебя, потому что ты принял проклятие Ахилла. Теперь ты в руках мойр.[503] Но не смей больше говорить со мной в таком тоне. Ты и понятия не имеешь, что я принес в жертву, чтобы…

Голос его осекся, он уменьшился до человеческих размеров.

— Мой сын, самая большая моя гордость… моя бедная Мей…

Голос его звучал так сокрушенно — я даже не знал, что ему сказать. Только что он был готов нас уничтожить, а теперь вызывал жалость.

— Послушай, господин Гермес, я приношу свои извинения, но я должен знать. Что случилось с Мей? Она говорила что-то о судьбе Луки, и ее глаза…

Гермес гневно посмотрел на меня, и я остановился на полуфразе. Выражение его лица, однако, было не рассерженным — я увидел боль, глубокую, невыразимую боль.

— Теперь я вас покину, — сурово изрек он. — Идет война — и я должен вернуться в строй.