Олигарх с Большой Медведицы

Белоключевский и сам не знал, что именно станет делать в кабинете у Громова, что ему там понадобилось, но был совершенно убежден, что должен зайти. Оглянувшись по сторонам, как жулик, замышляющий ограбление, он подошел к двери и постучал.

Дверь качнулась, подалась, он вытянул руку и поднажал посильнее. Створка отворилась. Белоключевский почему-то был уверен, что в кабинете темно, и страшно изумился, когда оказалось, что там горит яркий офисный свет – цепь маленьких лампочек на потолке, и настольная лампа, и приемник мурлычет французскую песню. Белоключевский, как все хорошие мальчики, с детства выученный французскому языку, разобрал что-то про шоколад и еще про вкус поцелуя.

Его поцелуи никогда не имели вкуса шоколада, с кем бы он ни целовался. Должно быть, это что-то очень французское, русскому мироощущению недоступное.

Шоколад. Поцелуй. Победа.

Хорошо бы остаться в живых.

На столе лежали какие-то бумаги, довольно беспорядочно, и сверху детективчик Антона Леонтьева, страницами вниз, и стояла кружка с холодным кофе, и пепельница с окурками «Данхилла».

Телефон. Шнур. Ну да, все правильно. Белоключевский сверху посмотрел на окурки.

Ну что?.. Вытащить один и спрятать в пузырек из-под но-шпы?!

Он не знал, сколько у него времени, как скоро те трое хватятся его и поймут, что он давно уже выкурил все свои сигареты и теперь болтается неизвестно где.

Нужно спешить.

Хуже всего было то, что он по-прежнему ничего не понимал, потому что у него не имелось почти никакой информации, кроме проклятого телефонного шнура!

Ну, хорошо. Окурки."

"Он достал из кармана пластмассовый пузырек, где уже болтался один окурок, торопливо открыл – он, конечно, никак не хотел открываться! – уронил, крышка покатилась. Прислушиваясь так, что больно стало в затылке, он полез под стол, стул откатился в сторону, стукнулся в перегородку. Белоключевскому показалось, что обрушилась стена, такой был шум!

Быстрее. Быстрее, черт тебя побери совсем!

Он нашарил пластмассовый кружок, который закатился довольно далеко, и начал, пятясь, выбираться, и шее стало жарко в вороте черного свитера.

Что он будет делать, если его здесь застукают?! Кому и что он станет объяснять?!

Все чувства обострились так, что их острые пики лезли наружу, кололи глаза и горло.

Еще несколько дней назад он знал совершенно точно – у него нет больше никаких чувств. Нечему обостряться.

Тяжело дыша, Белоключевский выбрался из-под стола, неловкими пальцами сунул окурок в пластмассовый пузырек, придвинул стул и оглядел столешницу – не осталось ли там каких-нибудь следов его присутствия.

Ничего не было, по крайней мере на первый взгляд.

Пот тонкой струйкой потек между лопаток.

Он два раза чуть не погиб, и в третий раз не дастся. Хватит. Ему есть зачем жить.