Совдетство. Школьные окна

Но в моей душе, как и в полупроводниковых мозгах свихнувшегося робота, сгущалось гнетущее чувство опасной неправильности того, что я делаю. Казалось, избиение Батона с Коровой, распитие пива в недопустимом возрасте и вот теперь кража Сашкиного достояния – все это случилось не со мной, а с каким-то другим семиклассником, похожим на меня, как Роберт на Сергея Сергеевича. И этот, другой, мальчик совершает теперь поступки, чреватые серьезными последствиями для меня – Юры Полуякова. Добрый внутренний голос с интонациями Литвинова, ведущего передачу «Ровесники», уговаривал меня вернуться домой, положить монету в банку с кормом, спрятаться под одеялом и забыть обо всем, что случилось. Но ответом ему было надменное упрямство, жажда опасности, заставлявшая меня в детстве вместе с бедовыми ребятами лазать по гулким, железным, скользким после дождя крышам, подходить к самому краю и плевать вниз на асфальт, хотя я жутко боюсь высоты…

Улицу я перебежал на желтый свет, и таксист, высунувшись из окна «Волги», погрозил мне кулаком. Пацаны, наоборот, радостно замахали руками, а когда, разжав пальцы, я показал им профиль Ильича, они аж присвистнули. Чтобы всё успеть – оставалось пять минут, и решили так: Корень, как самый матерый и рослый, покупает «краску», а мы – закусь.

Гастроном готовился к закрытию. Ворчливая уборщица тетя Зина, одетая в синий халат, протирала мокрой тряпкой, распяленной на швабре, мозаичные полы и на обувь вошедших покупателей смотрела с неприязнью, хотя настоящая слякоть еще не началась и никто грязи на подошвах с собой не тащил. Другое дело: начало зимы или ранняя весна, тогда пол приходится посыпать опилками, впитывающими уличную жижу. Бормоча «уйди-уйди!», тетя Зина норовила проехаться тряпкой именно по тому месту, где стоял покупатель, и тот невольно отскакивал в сторону. Если кто-то начинал возмущаться, она совала ему швабру, мол, давай тогда сам поорудуй, и на этом обычно препирательство заканчивалось.

Суровая кассирша в стеклянной будке, сверкая перстнями, пересчитывала выручку, стягивала взъерошенные купюры черными аптечными резинками, а мелочь ссыпала в холщовые мешочки. Витрина мясного отдела была пуста, на эмалированных лотках остались лишь коричневые потеки крови, а из чурбана торчал огромный топор, точно кому-то недавно отрубили голову и ждали теперь очередного приговоренного к смерти. Грузчик Петя, шатаясь, увозил из молочного отдела на тележке ящики с дребезжащими пустыми бутылками. Трезвого подсобного рабочего мне видеть еще ни разу не приходилось. В бакалее вообще никого не было, прилавок загораживали деревянные счеты, поставленные на ребро. Сбоку стоял пакет с коричневыми макаронами: продукт завесили, но так и не оплатили – передумали.