Совдетство. Школьные окна

Дома, как и следовало ожидать, никого: родители еще не вернулись, а брата Сашку законопатили на пятидневку, чтобы отдохнуть от его внутрисемейного вредительства. Однако следовало торопиться: в 19.55 начнется футбол по телевизору, а это для Тимофеича святое, и он будет на месте перед экраном – кровь из носу! Ходики на стене показывали 19.34. Мне кажется, если на Разгуляе приземлятся марсиане, отец сначала досмотрит матч и только потом пойдет взглянуть на инопланетян, да еще по пути выпьет кружечку жигулевского без очереди, так как все ринутся глазеть на пришельцев.

Кстати, после пива в животе у меня заурчало. Я достал из холодильника, тарахтящего, как испуганный ежик, сырую сардельку и жадно съел вместе с кожурой. Почему-то считается, что из-за неотваренных сосисок и сарделек в кишках заводятся червяки. Чепуха на постном масле! Не насытившись, я отломил горбушку от свежей ковриги, посолил и тоже слопал. Лида за это меня всегда ругает:

– Неужели трудно ножом отрезать? Зачем корку-то обдирать? Хлеб так быстрей черствеет.

– Так он же «обдирный».

– Выкрутился! Он так называется не поэтому.

– Потому что его пекут из обдирной муки.

– Интересно посмотреть, как муку обдирают.

– Да не муку, а зерно!

– Технология такая. Больше ничего не знаю. Я училась на жиромолочном отделении.

– А зачем ты вообще пошла в пищевой техникум?

– Я хотела в библиотечный, – вздохнула Лида. – Но бабушка Маня уговорила, сказала, если снова война, по крайней мере голодать не будем.

Жуя, я внимательно огляделся: в безлюдной комнате есть что-то музейное, так и хочется перетянуть стулья веревочкой.

– Встань сейчас же, мальчик, тут нельзя, тут сидел Лев Николаевич! – зашипела смотрительница на Витьку Расходенкова, когда он плюхнулся в кожаное кресло классика.

Мы ходили в музей Толстого на Кропоткинской, недалеко от открытого бассейна «Москва», над которым зимой всегда стоит густое облако пара. Сразу видно, писатель был зажиточный – дом большой, желтый, с колоннами. Внутри пахнет стариной. Там нас заставили надеть поверх обуви большие войлочные тапки с завязками. В них здорово кататься по навощенному паркету: разбежался и скользишь, как по льду. Гук слишком разогнался, его вынесло в коридор, и он сосчитал копчиком все ступеньки лестницы, вызвав ужас и смятение у музейных бабушек, но Ирина Анатольевна, учившаяся когда-то в мединституте, пощупала ему поясницу, заставила присесть и констатировала:

– Жить будешь, но оценку за поведение в четверти снижу.

Любознательный Чук спросил у экскурсоводши, почему на картине Толстой стоит босой.

– Чтобы быть ближе к народу, – ответила она.

– Отдал бы все, что есть, бедным, тогда бы и разуваться не пришлось, – буркнул справедливый Калгаш.