Совдетство. Школьные окна

Пробегая мимо темной школы, я с благодушным злорадством подумал, что никто, ни одна живая душа завтра, когда я приду на занятия, не догадается, как и с кем я провел сегодняшний вечер. Я теперь, как советский разведчик, умело прикидывающийся немецким офицером:

– Вы болван, Штюбинг!

Меня переполняло чувство бесшабашного торжества. Я отомстил! Отомстил! Костяшки кулака еще помнили тугой живот Батона, а нога – дышащие ребра Коровина. Я победил!

Я влетел в общежитие, чуть не сбив с ног Бареева-младшего, он выводил на прогулку свою молодую жену Нину, еще недавно носившую фамилию Мантулина. Свадьбу сыграли с бухты-барахты летом, а не осенью, как положено. Я был в ту пору с Батуриными на юге, соседи ушли в отпуска и разъехались по родным деревням – дел-то много: косить, полоть, окучивать, латать крыши, а там и грибы с ягодами приспеют, надо запасы на зиму делать, не покупать же на рынке, где граненый стакан черники – 15 копеек, а полуметровая низка сушеных белых грибов – целый рубль. Это ж никаких денег не хватит!

Пока жив был Жоржик, мы ездили в июле в Селищи, и он, едва занеся вещи в избу, озирался по сторонам, приговаривая: «так-так» или «эге-е», брал в руки молоток, вставлял в рот гвоздики (они торчали шляпками наружу, не мешая курить) и спрашивал нашу хозяйку, подругу своей деревенской юности:

– Шур, а Шур, где по весне текло?

– Да эвона! – показывала она сразу на несколько мест в потолке.

А вот Лида, лишенная летнего отпуска из-за районной конференции «От бережливости к рентабельности», на свадьбу все-таки попала, она долго наряжалась и даже, как насплетничала тетя Валя, плакала от нерешительности, выбирая платье. Тимофеич тоже был в Москве, отгуляв положенное еще в феврале в Хосте, у холодного Черного моря, когда волна дохлестывает аж до самого шоссе. Но отец на торжество принципиально не пошел, он терпеть не может Лёньку, называя его чмырём губастым и выпендрилой.

Столы накрыли в заводской столовой. Лида потом рассказывала, что мать невесты Тамара Викторовна, старший плановик завода, сидела над пустой тарелкой, не проронив ни слова, только вздыхала и катала хлебные шарики. А ее непьющий муж, бухгалтер Хладокомбината, после первого «Горько!» встал и ушел. Дело в том, что Нина, учась в торговом техникуме, встречалась с хорошим мальчиком из строительного института, что на Разгуляе в красном доме с колоннами. Познакомились они в Саду имени Баумана в комнате смеха, где кривые зеркала так перекорячивают твое отражение, что животик от хохота надорвешь. Лёнька же Бареев, шалопай и задира, был просто соседом, отпускал разные шуточки, когда встречались утром в очереди к туалету. Ну, еще пару раз он катал Нину на своем грузовике, а в день рождения однажды бросил ей в открытое окно сирень, наломанную в Жидовском дворе.