Охота на олигарха

Беременной? Я не ослышался?

Позвоночник покрывается льдом, я не могу и не хочу смотреть никому в глаза, лишь на брошенный букет, в котором сломалось несколько ирисов.

— Слава, что такое ты говоришь?

— Милая, ты долго собиралась скрывать такое важное событие? Или ждала подходящего момента?"

"— Слава, замолчи, это вообще не твое дело. Володя, я сейчас все объясню.

— Не стоит, извини. У меня дела.

Внутри все сковывает болью и пониманием, что я снова повелся и поверил женщине. Быстро спускаюсь на этаж ниже, не замечая ничего перед собой. Меня кто-то зовет — а, это та забавная старушка, но сейчас не до ее рассказов и намеков.

Я по ее совету как мог делал всю ночь Евгению счастливой, моя миссия выполнена. Ушел, махнув рукой, пусть сами разбираются, ведь милые бранятся — только тешатся.

Откуда мне знать, как она жила два месяца, с кем спала, ведь так и не развелась до сегодняшнего дня, значит, надеялась на что-то. Какой же я кретин снова, второй раз на те же грабли. А потом она что — собиралась подсунуть мне ребенка, сказать, что он мой?

— Владимир Сергеевич, куда?

— В офис. И найти юриста и Савельева, из-под земли достать.

Глава 32

Евгения

Я не буду плакать.

Нет, я точно не буду плакать. Все хорошо, все прекрасно, все просто замечательно. Хотя нет ничего прекрасного, и ситуация мерзкая, что дальше некуда.

Сжимаю ледяными пальцами кружку горячего чая, сижу в кресле, поджав ноги, кутаясь в мамину шаль. Свет в квартире выключен, лишь мигает гирляндами елка и пахнет мандаринами.

Не хочу плакать и расстраиваться, но не получается.

Слезы сами текут по щекам, в груди давит от горечи и обиды. Нет, мне так плохо не из-за Славки, даже не из-за Дымова, который все понял, как полагается мужику — буквально.

Мне обидно и жалко саму себя.

Иногда можно пожалеть и поплакать в тишине и одиночестве, пока никто не видит. Можно, верю, что можно. Порыдать над своей судьбой, которая могла сложиться иначе, но вышла какая есть. Пожалеть себя, что не разглядела мужа — бабника и альфонса, что думала, что любила какой-то странной любовью.

Вот сейчас я порыдаю совсем немного, и все пройдет, и буду сильной, обязательно буду, мне еще ребенка рожать и жить для него.

После ухода Владимира долго смотрела на прекрасный букет ирисов, что так несправедливо валялся на полу. Слава что-то говорил, просил вызвать скорую и полицию, а мне было жалко сломанных цветов, а не его нос.

Потом он минут двадцать орал и называл меня шлюхой, которая легла под первого встречного, стоило мужу выйти из дома.

На мои возражения, что шлюха среди нас это как раз он, отвечал тем, что у мужчин все устроено иначе, что измена — это не вопрос предательства, а естественная потребность. На что он был послан очень далеко вместе с потребностями.