Ох, охота!

И только поднялась в горку, как меня почуяла, но не побежала, а хищно ощерилась, как тигрица, и вдруг заорала! Осенний вечер, тишина, безветрие, и потому эхо еще громче. Я на всякий пожарный карабин наставил и не знаю, что делать: стрелять нельзя, потом меня с потрохами съедят, а слезть и уйти невозможно. Медведица сидит под лабазом так близко, что протяни руку с карабином, и морды достанешь. И ревет, как заводная, громогласно, раскатисто — мороз пробирает! А еще делает короткие, пугающие рывки, словно прыгнуть собирается.

Проходит пять минут, я уже пообвыкся к такому соседству, да и ей вроде пугать меня наскучило, пореже стала реветь. Тогда я глотку напряг и как зарычу — она на меня. И так мы переругивались минут сорок, уже темнеть стало, а медвежата барахтаются в овсе, как ни в чем не бывало, видно, привыкли к скандальной матушке. Я пробовал разговаривать с ней, стучал прикладом по доскам, менял интонации рева, рычал угрожающе, почти ворковал любезно, пока глотку не сорвал и не охрип — она не внимала. Ну что тут делать? Звать Сережу, но чем он поможет? Еще и в лапы ей угодит. Думаю, ладно, если поговорить на зверином языке не удается, завалю ее, а медвежат переловим, не пропадут. Конечно, разборка будет, как да почему, охотовед Виктор А. мужик занозистый, в общем греха не оберешься. Но не ночевать же на лабазе, когда ночью уже ноль и иней прихватывает, а я в легкой куртке. Правда, оставался еще один способ — стрелять вверх, может образумится и уйдет, но это последний шанс да и то ненадежный. Вдруг от выстрелов она станет еще агрессивнее и полезет ко мне на вышку? Между тем уже сумерки, черная медведица почти растворилась в темноте и только светлая трава отбивает ее контуры. Я ногами переступил, а ей что-то не понравилось — прижалась к земле и не прыгнула, а как спортсмен, обозначила прыжок, в голове его проиграла. Ничего уже не оставалось, как выстрелить вверх, попробовать испугать ее, а то она, может, темноты ждет, чтобы ко мне забраться. И тут произошло странное: едва я поднял карабин и снял с предохранителя, как она мгновенно отскочила в лог и заревела оттуда призывно. Медвежата в тот час порскнули с поля, пробежали под лабазом и оказались рядом с ней — зрелый люпин защелкал семенем в стручках. Матка зарычала еще раз, с интонацией, будто говорила, мол, ну, погоди, мы еще встретимся, и повела семейство в сторону лесного массива. Шла и орала, оглашая пространство. Я быстренько слез с лабаза и скорее в другую сторону, а Сережа уже навстречу бежит — обрадовался, что я жив. Он сидел на своем лабазе и ничего понять не мог: то ли меня там уже едят, то ли мы деремся в рукопашную, потому что выстрелов нет. Причем, он отчетливо слышал рев крупного медведя и пестуна — пришлось признаться, что арию последнего исполнял я.