Ох, Мороз, Мороз...

Дальше что?

— А дальше — раздевайся.

Он обернулся. Усталая опустошенность исчезла из взгляда. Ей на смену пришло что-то цепкое и оценивающее. Так на Ингу никогда никто не смотрел. Но страшно — не было.

— Хорошо, — кивнула спокойно. И принялась расстегивать рубашку. Расстегнула. Повесила нас стул. Положила пальцы на пояс джинсов.

И тут Павел отмер.

И теперь он шагнул к ней. И теперь его руки сомкнулись вокруг ее обнаженной талии. Он уткнулся лицом в ее волосы.

— Что ты делаешь, Инга… — тихо простонал ей в волосы.

Она подняла лицо.

— Целую тебя.

И поцеловала. Целовала и расстегивала пуговицы на его рубашке. А потом он целовал и стаскивал с нее джинсы. Опрокинул на стол — чтобы стаскивать было удобнее. Деревянная столешница липла к спине, но Инге было плевать. Она притянула его за шею и снова поцеловала. Они словно соревновались — кто кого жарче, смелее, отчаяннее целует.

Павел вырвался вперед. А Инга совсем потерялась в ощущениях, ее уносило.

Прервались. Он стянул брюки. Она снова притянула его на себя. Почувствовала, как ей в живот уперлось то, что она вчера так жадно разглядывала на экране телефона."

"— Паша, пообещай мне… — она пытается уравнять дыхание, чтобы хоть что-то сказать. Он смотрит, как двигается ее грудь в простом белом бюстгальтере. Смотрит завороженно. — Пообещай мне, Паша.

— Что? — он, наконец, поднимает на нее свои невозможно светлые глаза в обрамлении невозможно темных ресниц. Сомнений у Инги не было, но если бы они были — они сгорели бы сейчас. Когда на тебя так смотрит такой мужчина…. Она забывает на время о том, что хотела что-то сказать — и любуется.

Контраст светлых глаз и темных ресниц. Острых скул и вспухших от поцелуев губ. Аристократически тонких ключиц и мощности груди, покрытой темным волосками. Эффектная выпуклость плеча и мягкий блеск золота часов на запястье. Ты состоишь из несочетаемого, Паша. И в этом ты весь. Ты цельный.

— Что тебе пообещать? — он наклоняется близко к ее лицу. Как же ты пахнешь…

— Пообещай, — она притягивает его еще ближе. — Что сегодня мы не остановимся…

— Можешь быть уверена.

И снова поцелуй. Жадные рты, бесстыжие языки, тихие, потом громкие стоны. Летят на пол остатки одежды. Они перебираются со стола в другое место. «Тебе будет жестко», — шепчет он, когда несет на руках на диван. Попутно, тихим, на выдохе, голосом гасит свет. Оказывается, за окном уже совсем стемнело.

Инга рада этой темноте. Несмотря на все происходящее, на то, что рассудок давно не принимает участие во всем этом — какая-то живучая часть мозга, где обитают комплексы, тихонько тюкает о том, что ее тело может ему не понравиться. Боится разочаровать, и темнота ей сейчас очень нужна.

В темноте можно все. Целоваться, стонать, прогибаться под его руки, раздвигать ноги.