Огнедева

И тут же отвернулся, чтобы снова заснуть.

Крепко поджав губы, чтобы подавить улыбку, она скользнула в шатер, где сладко спала Дивляна и где ее саму напрасно всю ночь дожидалась постель из мохнатых овчин и толстого одеяла, завернулась и улеглась. Может быть, обойдется и, кроме предков, никто ничего не увидел?"

"Она с чувством жути вспоминала пережитое ночью, но мысли об этом перебивались совсем другими — тепло объятий Одда все еще было с ней, как и его руки, запах и волосы, щекотавшие ей шею. Все это наполняло Яромилу блаженством даже в воспоминаниях. И то, как он ей подмигнул в полусне — в этот миг он был совсем не тем человеком, который рассказывал ей о богах и норнах. Словно намекал на то, о чем она и сама знала: кроме разговоров о богах, их связывает и кое-что, к богам не имеющее прямого отношения… Или имеющее? Когда с самого рождения живешь с божеством в душе, так трудно бывает порой различить, где оно, а где ты.

Утром, когда все войско поднялось и она снова увидела Одда, он приветствовал ее невозмутимо и почтительно, будто ничего и не произошло.

Место ночлега войско покинуло не сразу, потому что ехать оставалось недалеко, а появиться перед людьми Игволода предполагалось ближе к сумеркам. С утра приготовили обильную еду, чтобы все наелись как следует: обеда-то не будет, потому что идти в битву отяжелевшими от еды никак нельзя. Дозорные с вечера держали под наблюдением все направления, а три корабля Одда стояли на воде: он опасался, что Иггвальд, обнаружив его приближение, попытается уйти в озеро, а там — в море. Наконец пришло время выступать. Все натянули стегачи, у кого были — кольчуги и шлемы. Одд надел то и другое поверх своей знаменитой рубахи, и золотое шитье красного подола, видное из-под кольчуги, придавало ему вид особенно величественный. В таком наряде идти в битву мог только истинный князь.

Правда, единственные женщины в войске не могли этого оценить, так как гораздо больше Яромила и Дивляна в это время думали о своей собственной внешности. Одд велел им взять с собой наилучшие одежды, какие только имелись, и они обе нарядились в самые богатые свои верхницы из тонкой крашеной шерсти с шелковой отделкой: Яромила — в красную, Дивляна — в зеленую. А поверх них Одд надел на девушек кольчуги, которые позаимствовал у самых малорослых парней из своей дружины. Но и в них сестры поначалу чуть не упали с непривычки. «Плечи к земле пригибает!» — жаловалась Дивляна. Обеих подпоясали нарядными поясами с серебряными бляшками, вручили им по небольшому топорику. Волосы Одд велел распустить. Словенским девушкам распускают волосы только в двух случаях: для своей свадьбы и своих же похорон. Но сейчас им предстояло и впрямь побывать за гранью обыденного, поэтому дочери Домагостя не возражали.