Одноклассники бывшими не бывают

— Как ты вообще посмел надеяться, что я соглашусь! Почему не ушел, когда узнал причину моего нежелания иметь детей?!

— Сразу, как ты рассказала? Чтобы ты решила, что дело в тебе? Так было бы лучше? — процедил он сквозь зубы.

— Так было бы честнее! Но ты продолжал врать! И привязывать меня все крепче! Манипулятор и лжец!

— Хватит меня оскорблять! — он не так уж сильно повысил голос, но разом перекрыл все мои попытки кричать.

Эхо заметалось по лестницам, где-то хлопнула дверь.

— Я еще мало! — заорала я в полный голос.

Мне казалось, еще секунда — и я заплачу. Но слез не было. Глаза казались такими сухими, будто там вовсе никогда не было слезных желез.

Это не печаль, не тоска, не жалость к себе. Это гнев.

Я злилась на Соболева так сильно, что у меня руки сжимались в кулаки, хотя я никогда в жизни не дралась, даже в детстве. Мне хотелось выместить эту злость хотя бы на чем-нибудь неодушевленном, но я не решалась ударить в стену, боясь, что это будет выглядеть как слишком пафосный и оттого жалкий жест.

— Мя? — на нижней ступеньке лестницы показался бело-рыжий комочек.

Пискля не дождалась меня и пошла искать. Наверное, даже услышала наши голоса и как-то умудрилась толкнуть дверь своим крошечным тщедушным тельцем.

Я спустилась на несколько ступеней и подхватила ее на руки. Зарылась лицом в нежный мех, выдыхая свою огненную злость, гася дрожь пальцев о теплый котячий животик.

Если бы Илья подождал еще хоть пару минут, я бы могла успокоиться и все было бы иначе.

Но он произнес самые неудачные слова в самый неудачный момент:

— Я тебя люблю, помнишь?

— При чем тут это! — тут же взвилась я и успокоившаяся было кобра моей ярости развернулась, хлестнула хвостом и раздула капюшон.

— Это ничего не значит для тебя? — теперь и Соболев был зол.

Наши огненные взгляды схлестнулись в безмолвной схватке — и никто не готов уступить. Нежность, что была между нами, попала в этот костер, вспыхнула как лист рисовой бумаги и рассыпалась невесомым пеплом. Остался чистый огонь.

— Теперь — нет! — выпалила я ему в лицо.

Недовольная тем, как я стиснула ее, Пискля вдруг со всей силы вонзила свои крохотные клыки в мою ладонь. И попала в нервный центр — всю руку до локтя прострелило острой болью. Я вскрикнула и выронила кошку прямо на пол.

Но Соболев успел подхватить ее у самой земли и прижать испуганную малышку к себе. Он гладил, чесал шейку и что-то успокоительно нашептывал на ухо. Предательница моментально расслабилась и прижалась к нему, урча.

— А ты меня любишь? — спросил он, заметно расслабившись.

— Прекрати манипулировать, — скривилась я. Без кошки руки стали сразу как будто лишними, я не знала, куда их деть — то скрещивала на груди, то опиралась на стену.