Одноклассники бывшими не бывают

Ни одной связной мысли у меня так и не появлялось. Я устала беспокоиться и думать, что опять сделала не так. Если меня такой, как есть, недостаточно, то ну это все к черту. Всю жизнь на цыпочках не проходишь, а бояться лишний раз открыть рот — этого я еще в школе наелась и нисколько не скучаю по уникальному тухлому привкусу.

Туда-сюда. В глухой тишине квартиры только поскрипывал механизм кресла — и все.

Устала. Устала. Устала.

Свернуться бы клубочком и полежать. Но негде.

Поэтому я продолжала крутиться.

И тут тишину разорвала резкая трель звонка.

Будь у меня сердцее послабее, этот Новый год стал бы последним.

За дверью стоял Соболев.

Я медленно выдохнула. Перед Ильей я бы захлопнула дверь без сомнений, но с его сыном так поступить не могла.

— Передай отцу, что это подлый прием.

— Он не знает, что я тут.

Матвей без колебаний шагнул через порог, и мне не оставалось ничего иного, кроме как посторониться, пропуская его.

— Хорошо… — я прикрыла дверь и повернулась, скрестив руки на груди. — Ну и зачем ты тут?

Матвей быстро провел ладонью по лицу, стирая еле заметные, но очень характерные грязные разводы на щеках. Я сделала вид, что не заметила.

— Ты не делал ничего плохого.

— Делал! — сказал он, упрямо вскидывая на меня глаза, но тут же упираясь взглядом в носы кроссовок. — Я знал, что он взбесится, если я покрашусь. Мы с ним это обсуждали, он запретил так делать. Специально не стал тебе говорить, подумал, что прокатит. Ты же не знала.

— Я не знала… — тихо повторила я.

Дело не в волосах. Я все равно однажды сделала бы что-то не так. Маленький манипулятор только приблизил роковой момент.

— Прости меня, я очень виноват, — снова сообщил Матвей своим кроссовкам. — Никогда бы так не сделал, если б знал, чем кончится.

— Спасибо, — искренне сказала я.

Не так уж часто мне встречались в жизни люди, которые открыто признавали свою неправоту. Интересно, это с возрастом уходит? Или в детстве мы тоже изворачивались до последнего? Я не особо помнила — кроме острых приступов отвращения, когда меня заставляли извиняться силком, хотя я даже не ощущала своей вины.

— Ладно, — кивнул Матвей и принялся расшнуровывать кроссовки. — Поставишь чайник?

— Отцу не хочешь сообщить, где ты?

— Сам найдет, — отмахнулся он и сунул нос в разгромленную комнату. — Ого…

Я прошла следом, щелкнула выключателем — лампочка в люстре ярко вспыхнула и погасла навсегда. Черт знает, что за день!

Пришлось включить рабочую лампу. В ее холодном белом свете ультрамариновый цвет на Мотькиных волосах смотрелся особенно шикарно. Очень зимний оттенок, и идет ему необычайно.

Вот зря Соболев, все-таки зря.