История одного замужества

– Конечно! Это только в книжках, Клавдия Петровна, сыщик сунулся туда, сунулся сюда – и р-раз, с умным видом: «Сударь! А убили-то вы!» И при всех предъявляет непреложные доказательства… А в жизни… если сыщик ничего не стоит, то и преступника он нипочем не найдет… Гиблое дело! – с умным видом заключил поэт.

Клавдия Петровна нахмурилась.

– По правде говоря, Иван Иванович не производил на меня такого впечатления… То есть, мне кажется, он вполне на своем месте…

– Вот такими-то делами, Клавдия Петровна, и проверяется, на своем месте человек или нет. А то Панову убили, так он первым делом наше с вами алиби проверять стал… Мы-то тут при чем? Ну, слушали, как Ергольский нес свою ахинею, но это ведь не преступление…

Клавдия Петровна молчала. Душу ее терзали смутные сомнения. С одной стороны, она не верила ни полиции, ни следствию, с другой – ей почему-то совсем не хотелось, чтобы убийца Пановой и ее горничной ушел от правосудия. И самое скверное, что не то чтобы было уж очень жаль обеих жертв, но если можно безнаказанно убить их, почему нельзя убить и ее, Бирюкову – хотя бы из-за недавно обнаруженного на ее земле серебра? Эта мысль, по правде говоря, передовой даме совершенно не нравилась.

Нет уж, пусть полиция и следователи делают свое дело, пусть ловят преступников, а то честным людям житья никакого не будет…

Примерно в это же время Матвей Ильич Ергольский лежал у себя дома на диване с компрессом на голове и страдал. Словно из сочувствия к его переживаниям, часы тикали тихо, почти бесшумно, как в больнице: ткх-ткх-ткх!

Все было ужасно: и роман не сочинялся так, как надо, и уже двух людей убили в точности так, как он придумал развлечения ради, и одолевала мигрень, и вообще все было плохо, кроме Антонины, которая сидела рядом и гладила его руку своей чудесной теплой рукой.

Чаев сидел неподалеку, в резном кресле, закинув руку за спинку, и будь Матвей Ильич повнимательнее, он бы заметил в глазах бывшего друга недоброжелательные огонечки, а заметив их, насторожился бы. Но, увы, Ергольский в некоторых отношениях был чудовищно, недопустимо доверчив, – хотя, с другой стороны, будь он недоверчив, это был бы уже не тот Матвей Ильич, книги которого знали и любили тысячи читателей, а кто-то другой, более проницательный, но куда менее приятный.

– Это просто какой-то кошмар, – пожаловался писатель. – Опять приходил следователь, и хотя впрямую он меня не обвиняет, я вижу, что ему очень хотелось бы меня засадить. Где я, видите ли, был, когда убивали горничную Фролову? Да тут же, у себя, пытался дописать главу, боже мой…

– Не оправдывайся, – хмыкнул Чаев. – Мы все отлично понимаем, что ты мог выбраться в окно, выманил горничную к камышам, посулив ей денег, после чего ударил ее камнем по голове и столкнул в воду.