Одна минута и вся жизнь

Виталий замолкает. Наверное, Дане известно что-то, чего не знает он. Но тревога нарастает, и он ничего не может с этим поделать.

«Какая-то у нее штучка в стиле Бор… Как она там сказала? В чьем стиле? Данка не может без вывертов. Я бы просто „заказал“ ублюдка, и никакая охрана его бы не спасла, а тут ведь целое дело… Господи, ну хоть ты скажи, за что мне это наказание — любить сумасшедшую!»

— Я люблю тебя, Данка.

— Я тоже люблю тебя. — Она кладет ладонь на руку Виталия. — Но мы пока не будем это обсуждать. И запомни: что бы ни случилось — не вмешивайся, ни в коем случае. И постарайся не попадаться на глаза радушному хозяину, он может тебя узнать.

— Все, Виталька, закончили прения. Не мешай мне, ладно?

Он паркует машину и открывает перед ней дверцу. Он любуется ею, как любуются и многочисленные охранники. Наверное, сама королева не была бы более величественной, нежели Дана в эту минуту. Она опирается о руку Виталия, и они поднимаются по широким мраморным ступеням. Этот дом принадлежит их врагу. И все в нем — ворованное. Но им нет сейчас до этого никакого дела. Они не затем сюда пришли, чтобы судить. Они пришли, чтобы привести в исполнение приговор.

— Похоже, веселье в самом разгаре. — Дана легким движением отправляет шубку в руки подоспевшего слуги. — Идем, дорогой, полюбуемся на этот праздник жизни.

Они входят в ярко освещенный зал. На возвышении устроился оркестр, звучит блюз. Снуют официанты, и Дана берет с подноса бокал шампанского. Глядя на публику, собравшуюся здесь, нипочем не скажешь, что этот праздник происходит в стране, где дети и старики роются в помойках, где больные умирают, потому что нечем оплатить лечение, где вообще люди больше умирают, чем рождаются. Но собравшихся в этом зале подобные мелочи совершенно не волнуют. Здесь мелькают те же лица, что и на экранах телевизоров. Только яростные оппоненты и непримиримые противники сейчас не спешат продолжать свои баталии, а пьют и смеются, беседуют вполне мирно и непринужденно. Правильно, здесь не надо притворяться. Ворон ворону глаз не выклюет.

— Я так понимаю, вся их вражда и антагонизм — актерство чистой воды. — Виталий озадаченно оглядывается вокруг. — Просто договорились между собой: тому такую роль, тому — другую, чтобы подостоверней было. А народ ведется. Они, стало быть, для вида побьют друг другу морды, обольют грязью, а потом оттягиваются. И рады небось, что развели лохов! Мы так в детстве играли: это красные, это — белые, или наши — и немцы, помнишь?

— Вот лохам и поделом! — Дана раздраженно сжимает пальцы Виталия. — Слушают этих уродов, ведутся, выбирают их — пусть не жалуются.

— Я тебе покажу, что с ними надо делать. Вот прямо сегодня и покажу. Идем танцевать.