Ты у меня одна (СИ)

Ты завтра с утра у себя в конторе будешь?

Неожиданно Алёна вскрикнула и ругнулась. Обжегшись, она подула на запястье и скривилась от боли.

— Не суй руку под воду! — окрикнул Иван и оттащил ее от раковины. — Алёна, ну как так… — то ли возмутился, то ли отругал.

— По-русски, ёклмн… — хныкнула она. — Вот ненавижу обжигаться. Ненавижу!

Действительно ненавидела. Это к душевной боли она терпима. Так очерствела за детские годы, такой иммунитет приобрела, что нужно было очень сильно постараться, чтобы ее обидеть. Зато любая царапина могла запросто до слез довести. Вот сейчас боялась, что расплачется. Этого еще не хватало! И Ванька, как назло, засуетился, распереживался, еще больше выводя ее из равновесия. Чтобы успокоиться, Алёна запила подступившие слезы Ванькиным кофе и пошла за мазью от ожогов. Была кажется у нее такая. Надо посмотреть не вышел ли срок годности.

Срок годности, к счастью, не вышел.

— Шаурин, вот чё ты ко мне с кактусом приперся? Подари мне розы, — хныкала она, пока он обрабатывал запястье.

— Вот сейчас, конечно, самое время просить розы.

— А когда их еще просить? Подари мне, блин, розы. Нормальные, красивые, красные розы. Хочу увидеть тебя с розами.

Взгляд у Алёны стал перламутровым, — от боли и накативших слез. Довольно сильно она обожглась.

— Давай уже не сегодня. А то опять передоз окситоцина будет. — Шаурин отбросил тюбик с мазью и подхватил Алёну на руки.

— Конечно, уже не сегодня. Ты куда меня?..

— Ваня у меня ужин сгорит… — нерешительно напомнила, когда он усадил ее в спальне на кровать.

— Ну и хрен с ним. Сделаешь мне свои фирменные бутерброды. С майонезом. — Снял с себя футболку. — Раздевайся, Мурка. Буду тебя жалеть.

— Ты сказал, что не будешь их больше есть.

— Я пошутил. Раздевайся.

— А для того чтобы ты меня пожалел, надо раздеться? — забыв про боль и неловкость, попыталась улыбнуться, может, игриво или обворожительно, чтобы потом они просто занялись сексом, а не разыгрывали драматичную мизансцену из какой-то сопливой оперетты. Однако улыбка получилась натянутая и фальшивая.

Скинув только шорты, Алёна уже почувствовала себя голой, будто вместе с ними сняла нечто большее. Почему-то обнажаться дальше не хотелось. Поддавшись необъяснимому волнению, судорожно затрепетала.

Обычно они с Ванькой ладно сплетались в объятиях, по какому-то внутреннему зову, внутреннему знанию чувствовали, как лучше и приятнее. Но сегодня Алёна, скованная неловкостью, словно забыв, что нужно делать, небрежно уселась к нему на колени, не зная, как прикоснуться.

— Знаешь, как деток маленьких жалеют… Целуют им царапины и синяки, чтобы все быстрее зажило… — Положил ладони на ее ягодицы и придвинул к себе, так чтобы между их телами не осталось даже воздуха.

Улыбка застыла на ее лице маской. Красивой, но маской.