Оцепеневшие

Он недоволен, что его сын так рано вернулся из школы, что сын прогульщик и что с таким отношением к образованию закончит сторожем на складе.

Судя по всему, он и не заметил, что ребенка много лет не было дома. Киря показывает в нашу сторону рукой.

Отец смотрит прямо на нас и словно не замечает. Он и не сможет заметить, Соня использует маскировку. Мы сейчас, наверное, куст или собака…

– Хватит мне про своих придуманных друзей рассказывать! – кричит на сына и протягивает пакет. – За хлебом – и бегом домой! У тебя ровно две минуты.

Мальчик берет пакет и с улыбкой на лице идет к нам.

Его лицо изменилось, привычная брекетовая улыбка выглядит иначе, его рот скорее напоминает волчий оскал. Кирилл словно ехидничает, смотрит в мою сторону, и я без слов понимаю его настроение. Его тело само говорит – так тебе и надо.

Он приближается, и с каждым его шагом мне становится не по себе. Он надвигается, словно грозовая туча.

Глаза. Его глаза провалились, и на их месте вращаются черные чернильные точки, точно такие же, как на листке во время занятий в лесу.

Черные кляксы вращаются, увеличиваются, расползаются по лицу, покрывают все тело ребенка. В черной кляксе еле различимо поблескивает брекетовый оскал.

– Так тебе и надо, – говорит черная клякса и растворяется в воздухе.

Я смотрю на Соню. Она сидит, вжимается всем телом в сиденье. Смотрит на то место, где еще секунду назад стоял Кирилл.

– Что все это значит?

Она спрашивает шепотом, заикаясь. Она спрашивает и все еще продолжает смотреть в окно.

– Не знаю.

– Поехали-поехали!"

"Без рассуждений поворачиваю ключ, колеса пробуксовывают. Оставляем позади орущего мужчину, на глазах которого куст, или дерево, или фонарный столб с визгом сорвался с места и умчался, словно гоночный болид, вниз по улице.

Позади остается дом с аккуратно стриженным газоном, недовольный отец Кирилла и дорожка, на которой несколько мгновений назад прогуливался мальчик.

– Это что получается? Мы убили его?

– Не знаю.

Я все еще изо всех сил жму на газ. Сам не понимаю, чего так испугался, несемся, словно за нами гонится свора бешеных псов.

– Я не хотела его убивать.

– Знаю.

– Но мы убили его.

Я не отвечаю. Даже если так, он много лет только об этом мечтал, даже если и неумышленно помогли, он этого хотел.

Как по мне, исчезнуть – не такой плохой итог. Чем жить и не помнить.

Кто знает, может, спустя несколько лет он бы все вспомнил. Может, ему предстояло вновь пройти свой трудный долгий путь становления тем, кем он был. А может, ему суждено было проживать из года в год свой день сурка, мечтая о новом горном велосипеде.

– Чего сейчас рассуждать? Случилось как случилось. И я не чувствую себя виноватым.

Соня трет лицо и просит остановить машину.

– Не знаю.