Оцепеневшие

Очередной город. С очередным бессмысленным названием. Очередные покойники покупают очередным своим покойным близким брокколи, спаржу, цветную капусту, имбирь, обезжиренный йогурт, всякую чечевицу с фасолью и прочую мертвячую бесполезную еду. Коричневый рис… Все, естественно, без ГМО, и, естественно, поменьше калорий. Хотят жить дольше, очередные трупы, и важно, чтобы кубики красовались на их очередных мертвых животах.

Соня моется и напевает какую-то песню. До меня доносятся обрывки слов ее мелодичного мурлыканья.

– И я снова и снова бросаю его… – поет, ритмично отделяет гласные.

Грусть. Безысходность. Безнадежность.

И хуже всего, что нет родственной души. Ни единой. Никто не знает и не понимает, как мне хреново.

Могу круглые сутки находиться в состоянии овоща, и никто не поможет, да и дела нет никому, да и мне нет дела.

Смерть.

Наступила.

Все, как сказал Кирилл.

Еще немного, и меня совсем не станет. Не станет, и все тут. Ни в каком виде. Это происходит конкретно со мной, не с кем-то еще, со мной.

Отчаяние.

Какая там по счету стадия депрессия? Третья? Четвертая?

Вспоминаю слова Кирилла: «Нужно пройти все стадии. Обязательно все. Иначе никак».

– И я снова и снова, – она набирает в рот воду и вместо слова «бросаю» получается бульканье, – боаю его…

Апатия.

Я думал, знаком с таким симптомом. Думал, пережил подобное. Нет. Детский лепет. Распускание соплей. То было что угодно, плохое настроение, усталость, недосып, простуда, да что угодно, но никак не апатия. Сейчас я знаю наверняка, что значит истинное безразличие и отрешенность. Знаю.

– И я снова и снова бросаю его… – Она все повторяет и повторяет строчку из песни.

Подойти попросить, пусть напишет слова? Вместе будем петь.

Безучастность. На все наплевать!

Зачем она моется? Каждый день по два раза. Утром и вечером. Для чего? Мы можем не мыться никогда, грязи нет, ничего нет. Достаточно только представить, и тело, и одежда, и волосы – чистые, опрятные и приятно пахнут.

– А я хноа и хноа брохаю ео… – Теперь ее рот занят щеткой. Она трет щетиной по зубам и продолжает петь. Шепелявит и все снова и снова бросает.

Ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь.

Увижу, как тонет щеночек, или нет – ребенок, маленький такой, невинный, лет четырех, девочка с бантиками, с крохотными ручками и ножками; пройду мимо, ни один мускул на лице не дрогнет. Или сяду на бережок, достану сигарету и закурю.

Безразличие к себе и другим…

Соня заканчивает водные процедуры. Больше не поет. Щелкают колпачки всяких кремов, скрабов, или что там у женщин постоянно в обиходе. Закрывает воду.

Я утратил интерес к жизни? Нет… Просто жизни больше нет. Нет ничего живого. Такая новость похлеще, чем услышать, что у тебя последняя стадия рака, неоперабельная, самая гнусная.