Обрыв

В доме дяди Геши много кто бывает, приходят, уходят. Наверняка, чья-то охрана слоняется в ожидании своего хозяина, решающего глобальные вопросы.

Тогда, в силу своей глупости и недалекости, я не придавала значение и не обращала внимания на то, чем занимается мой, так сказать, названый отец. Знала, что у него несколько ювелирных магазинов, есть ресторан, но самое дорогое его детище – это антикварная лавка. Его дом и сам был, как филиал музея, – картины, статуи, мебель, мне даже нравилось.

Каждая вещь имела свою историю, дядя Геша с восторгом рассказывал, а я завидовала старинному комоду, тому, что его жизнь увлекательней моей. Назвать дядю Гешу папой язык не поворачивался, хотя я как-то спросила, может, он на самом деле мой отец, и все эти выдумки о двоюродном дедушке всего лишь выдумки, но меня заверили, что нет, он не отец.

Два года мы жили хорошо, не особо досаждая друг другу, я училась, все еще находясь в своём мирке. Я привыкла быть одна, закрывалась от мира, в училище меня считали странной, мне было всё равно. Я любила учиться и это не дань погибшей матери, я сама хотела быть врачом, и первая ступень как база было медицинское училище. Пусть даже и на специальности медицинской сестры, но мне это нравилось.

На девушку почти восемнадцати лет я не тянула, слишком тоненькая, но уже с так некстати выросшей грудью, которую я стеснялась и прятала за бесформенными вещами. Слишком пухлые губы и огромные глаза на худом лице.

– Что ты читаешь? – голос с другого конца кухни.

Думаю, отвечать или нет. Если ответить, что учебник по анатомии, то последуют вопросы ещё глупее, а завязывать разговор нет ни малейшего желания.

– Ты меня слышишь? – голос с ленцой и такой нагловатый."

"Отрываюсь от учебника, смотрю на мужчину. Старше меня лет на десять, светло-русые, не короткие волосы зачесаны назад, летние брюки, светлая рубашка, нет, это определенно не охранник. Такой холодный и колючий взгляд, изучающий мои ноги, открытое плечо, задерживается на губах, а мне хочется их прикрыть руками.

Наглая ухмылка на лице, медленная походка, склоняет голову набок, рассматривает меня, как неведомого зверька, что-то там обдумывая. Он мог бы быть красивым, чертовски красивым, до одури привлекательным, если бы ни эти глаза, с холодным и жадным взглядом гиены.

– Тебя зовут Вероника, так? Я буду тебя называть Птичка-Вероничка. Маленькая, хрупкая птичка, но с такими порочными губами. Тебя кто-нибудь имел в этот сладкий ротик, а, птичка?

Я даже потеряла дар речи и в каком-то ступоре наблюдала за мужчиной. Он медленно подходит, дотрагивается до лица, проводит костяшками пальцев по щеке, большим пальцем скользит по сухим губам.

– Ну, так что, Вероничка, – склоняется совсем близко.