Мир обретённый

Затем отдал приказ готовиться к бою.

— Однажды мы их уже побили, — сказал он, — побьём и теперь. Но на этот раз я всех до единого спроважу в центр!

— Но с ними теперь монстр, — сообщил Домино.

— Что ты несёшь, какой ещё монстр?

— Я не знаю, как его ещё назвать. Отродясь такого не видал. Силач ужасный. А теперь самое странное, — прибавил он, оглянувшись по сторонам, словно боясь произнести эти слова, ведь наверняка ему никто не поверит. — Он сделан... из шоколада.

Джил ахнула, но тут же притворилась, что просто зевнула.

— Это правда! — воскликнул наблюдатель и показал всем коричневые пятна на своей одежде — там, где монстр схватил его.

— И ты, конечно, притащил их сюда на хвосте! — с отвращением сказал Авалон.

Наблюдатель затрясся и начал заикаться:

— Я... я... я не з-знал... что мне делать... куда п-податься...

— Имбецил!

Над их головами, в мемориальном ансамбле Аламо, вдруг закричала какая-то женщина и завыла пожарная сигнализация. Хотя происходящее в живом мире послесветов не волновало, эта излишняя суета добавила напряжённости. Все уставились на Авалона, ожидая указаний. Тот вытащил из кармана вторую монету.

— Мы спросим Вурлитцера, как нам быть.

Все согласились. Авалон прошагал к машине, стащил покрывало, и Кошмары упали на колени. Даже Джикс — и тот последовал их примеру. Кто знает, что это за сила, лучше её не гневить. Джил же опустилась на колени только тогда, когда её к этому принудили.

Вурлитцер играл огнями, цветные блики плясали по всему залу и отражались в многочисленных стеклянных фрагментах гроба Мэри, стоящего в нескольких ярдах от автомата. Создавалось впечатление, что гроб теперь — часть самого культа Вурлитцера, алтарь пред лицом бога. Джикс не мог отделаться от мысли, что в этом-то и состоял расчёт Вурлитцера: уважение, оказываемое Мэри, каким-то образом добавляло славы мистической машине."

"Авалон опустил монету, подождал, пока она не звякнула в монетоприёмнике, и задал вопрос:

— Великий Вурлитцер, скажи, как нам быть?

Он нажал первую попавшуюся кнопку, и Вурлитцер ожил. Из, казалось, бесконечного ряда пластинок выдвинулась одна, упала на диск проигрывателя, и в треске и пощёлкивании раздался голос:

— «Ах разве не болит глубоко в душе...»[24] — запел высокий мужской голос.

— Что-то я не знаю этой песни, — проговорил Авалон.

— А что она значит? — спросил кто-то.

— Тс-с! Дайте спокойно послушать. — Авалон придвинул ухо к стеклянной панели машины, как будто так он слышал лучше, и прищурился — как будто это могло облегчить ему процесс толкования. — На этот раз что-то трудное...

Тут подала голос Джил:

— Дождись припева.

Потому что она эту песню знала. Вообще-то, это была любимая песня её дедушки.

Вот и припев. Фрэнки Вэлли запел: «Молчанье — золото...» — и все собравшиеся в зале дружно ахнули.