Обреченные стать пеплом

Вытерев её, я посмотрела на Робина, которого, судя по всему, уже тоже настигла небесная вода.

– Пора убираться отсюда, – сжато улыбнулась я.

– Присаживайся, – взявшись за задние ручки кресла, так же сжато улыбнулся мне в ответ Робин. Но не успела я сесть в кресло, как капли тяжёлого горячего дождя участились, а как только Робин развернул кресло на сто восемьдесят градусов, ливень обрушился на наши головы с такой силой, что я уже даже не надеялась на то, что к моменту, когда мы доберёмся до выхода с крыши, на мне сможет остаться хотя бы один-единственный сухой клочок одежды или участок кожи.

Робин мчался сквозь пелену дождя с невероятной скоростью, но как только мы миновали половину пути, он вдруг резко завернул кресло вправо. Сначала я подумала, что он поскользнулся, но уже спустя секунду поняла, что он сделал это специально. Он начал петлять взад-вперёд и делать резкие развороты, и я, не в силах сдержать свой смех, мгновенно начала во весь голос вторить его раскатистому хохоту. Мы смеялись так громко, что даже шум обрушающегося на нас горячего июльского дождя не мог перебить звон наших голосов, сливающихся в один единый звук.

Не знаю, сколько это продолжалось, но я не хотела, чтобы этот момент внезапной эйфории, с которой я до сих пор не имела чести быть знакомой, прекращался. И я уверена, что он не прекращался бы гораздо дольше, если бы в какой-то момент Робин не обратил внимание на дрожь моего тела. Он решил, будто я замёрзла, но на самом деле меня трясло не от холода, а от накатывающих на меня волн восторга. Разрезая тёплые лужи ржавыми колёсами старого инвалидного кресла, Робин помчал меня вперёд сквозь плотную дождевую пелену с ещё большей скоростью, чем катил прежде.

В момент, когда мы доехали до распахнутой двери и я поднялась с кресла, я уже не помнила себя от неописуемого, детского счастья, не испытываемого мной со времён моих последних детских игр со своими старшими братьями и сёстрами.

Детально я не помню, как мы спустились вниз по той тёмной лестнице и как добрались до наших палат незамеченными, но мы это сделали. Я пришла в себя только в момент, когда, раздевшись догола, начала обтираться полотенцем, привезенным мне из дома родителями. Спустя несколько секунд после того, как я переоделась в сухую одежду и нырнула под одеяло с твёрдой целью начать отогреваться, Робин, уже переодевшийся, но с внушительно растрёпанными волосами, явился ко мне в палату. Усмехнувшись его торчащим в разные стороны волосам, я благородно предложила ему свой плед, но он предпочёл набросить его мне на ноги.

Этой ночью мы много разговаривали обо всяком бреде, в обычной жизни не заслуживающем нашего внимания, но ставшим неожиданно весомым в пределах больничных стен.