Некоторым образом драма

Их бьют, капитанов,Железными, ясными фактами,Распяв на крестеШтормовых, непредвиденных драм,Не зная: сердца капитановПробиты инфарктами,Хоть их не фиксируютПерышки кардиограмм.А чайки противно скрипят,Будто в шлюпках уключины,Прибрежный маякПочему-то надолго погас,А годы морскиеВинтами сквозь сердце прокручены,И в каждую дыркуЗаложен тяжелый фугас.На мостике стойте,Шутите с командою бодренько,Но помня в прогулкеОт бака до самой кормы,Что каждый морякДля жены заместитель любовникаПо части валюты,По части жратвы и «фирмы».Теперь вы рабыРаспорядка известного, четкого,Где «попки» на вышках,Солдат, автомат на ремне…О дай же вам господиВ лагере срока короткого,И дай же вам божеПогибших не видеть во сне…– Это твои?

– Нет. Есть такой поэт Ян Вассерман, судовой врач, альпинист, дальневосточник, плавал на «рыбаках», из вечных правдоискателей.

– Это напечатано?

– В письме ко мне.

– А теперь будет напечатано?

– Не думаю.

– Какие-нибудь еще его стихи помнишь?

– Пожалуйста. Это еще семьдесят девятый год. «Залив Креста». Есть такой залив на самом дальнем краю русской земли. А эпиграф из меня: «Соловки – это запах тления и разрушения»."

"Есть на краю земли Залив Креста,Там грязный снег стреляет в щеки колко,Но голубая, ледяная коркаНад тем заливом девственно чиста.Поселок там, как почерневший труп,Где ребрами – обугленные рейки,И вылезает серый дым из труб,Как вата из дырявой телогрейки.Там лагерь был. Войди и посмотри:Сторожевые вышки, как бояре.Сутулятся, как батраки, бараки,С засовами снаружи – не внутри.Продутая земля под цвет халвы,Есть одинокий дуб и восемь кладбищ,И словно сотни ровных, серых клавиш —В одном ряду могильные холмы.Чьи здесь зарыты мысли и слова?Кто мертвых помянет хотя б молитвой?Облезлая дощечка над могилкой,И надпись на дощечке: «М дробь Два…»– Это напечатано?

– Еще нет.

– А будут?

– Теперь будут. Обязательно.

– Значит, не все можно?

– Значит, не все.

– Это правда, что по телевидению показывали моих «Солдат»?

– Слухи были, но точно я не знаю, ибо сам не видел. А покажут обязательно. И «Окопы» переиздадут – как пить дать. И скоро. Все мы из твоих окопов вылезли, как классические предки из шинели.

Он заплакал и не стал скрывать слезу.

Так как за кормой оставалась уже четвертая кружка пива, я предложил проведать французский туалет. Некрасов сказал, что он такой тренированный, что это мероприятие передернет.

– У тебя сталинградский мочевой пузырь, – сказал я, чтобы скрыть волнение. Чужие слезы действуют сильнее собственных. Был нужен перерывчик.

– Мне нравится твоя фасон де парле, – сказал Некрасов.

– Что это значит?

– Манера выражаться. Наяривай, наяривай, так тебя и так! А к пиву у меня отношение святое.