Оборотный город

— Далеко шумиха пошла, о французском кладе уж почитай вся губерния в курсе. Казаки говорят, учителишка этот ещё вчера к вечеру из села утёк, небось с новым доносом на наш произвол, да и новым письмишком от начальства затариться. А там, наверху, не слову генеральскому верят, а бумаге казённой! Боюсь, как твой Чудасов сюда опять заявится, придётся мне ему карту отдать от греха подальше…

— Да какой же он мой?!

— А чей же? По чью душу он сюда шляется, по мою, что ли?! Вот и слушай последний приказ: ежели до обеда не представишь мне точно место, где эти лягушатники наше достояние зарыли, — вынужден я буду карту отдать! Может, у стрекулиста этого криворотого оно лучше получится? Может, и впрямь у него знания есть, да опыт, да умения поболее твоего. Службу понял?

— Так точно. — Я опустил голову.

— Ну вот и исполняй, с Богом. — Дядюшка отхлебнул кофе и сделал мне ручкой.

Я чувствовал себя слишком разбитым, чтобы даже спорить.

— Эй, — несколько встревоженно донеслось вслед. — Ты чего такой?

— Ну как не в себе… Повернулся, ушёл, ничего не сказал, не обхамил напоследок, непривычно как-то…

— День тяжёлый, — признался я.

— Ничего не знаю, хами!

— Да в голову ничего не приходит…

— Иловайский, — уже всерьёз занервничал дядя, — ты мне это дело брось, я тебя таким смурным отродясь не видел! А ну сей же час хами!

— Я те дам «не могу»! Тебе сам генерал хамить приказывает, а ты «не могу»?! Ну ни стыда ни совести, к пожилым людям ни малейшего уважения. Или ты мне сию минуту нахамишь, или тебе за неповиновение десять плетей, как с куста!

— Да чтоб вас за такие слова в сосновом лесу поносом прихватило, а вокруг ни одного листика, — устало сдался я, на большее фантазии не хватило.

— Ну вот, другое дело, — счастливо выдохнул мой именитый родственник. — Теперь всё в порядке, пошёл вон, удачи во всём, более не задерживаю…

Мне и самому, как вы понимаете, ловить здесь больше было нечего. Хорошо ещё, во дворе никто не ждал и этот учительствующий умник с высокими покровителями тоже пока не появлялся. По селу шёл тихо, никуда не спешил, ни на что не нарывался, ни к кому не приставал, как, впрочем, и до меня никто не домогался.

Настроение было… в смысле не было настроения, вообще никакого. Скорбеть о собственных неудачах смысла не имело, долго предаваться унынию я просто не умел. Выход виделся один, который меня не устраивал, потому что к Катерине я больше не пойду, а других вариантов спасения нигде не мельтешило. Оставалось насвистывать строевые казачьи марши, вверить душу Господу и двигаться вперёд, навстречу судьбе…

Прохора на конюшне не было. Я, конечно, мог просто завалиться спать, но истосковавшийся араб с надеждой приветствовал меня весёлым ржанием, а уж ему-то отказать в лишней ласке было бы совсем не по-дружески.