Оборотень

– Ах вот оно что! А Мулла у тебя еще сидит?

– Сидит, куда ж ему деться. Он на зоне смотрящий. То есть, конечно, смотрящий номинально другой заключенный, но Мулла – самый авторитетный. Ты давно с ним знаком?

– Давно. Муллу я знаю… с конца двадцатых. Мы с ним были когда-то большие друзья. Записано ли у вас в деле, что его настоящее имя Заки Зайдулла?

Мы когда– то вместе беспризорничали в Москве. Я же не всю жизнь командовал этой колонией. Мне тоже пришлось хлебнуть лиха вот так! – Старик чиркнул большим пальцем по сморщенной шее. – Я сиротой рос. Приходилось даже воровать – с голодухи чего не сделаешь!

– Отец, ответь мне еще на один вопрос, – осторожно произнес Александр.

– Слушаю тебя.

– Когда ты потерял пальцы на левой руке? Тимофей Егорович нахмурился. Он даже не попытался скрыть, что вопрос ему неприятен. Сын невольно задел незажившую рану в его сердце.

– Мулла тебе и об этом рассказал?

– Да.

Тимофей Егорович тяжело вздохнул:

– Ты можешь сделать мне одолжение, Сашок?

– Все, что угодно, отец!

– Я хочу встретиться с Муллой. Устрой мне с ним свиданьице.

– Сделаю, отец!

Тимофей Егорович Беспалый проработал в Североуральской колонии без малого сорок лет. При нем строились новые бараки, вышки, ограда, и зона превратилась в крепость, способную выдержать многомесячную осаду. Здесь ему были знакомы каждый столб, каждая доска, и он никогда не думал, что ему придется входить в зону в качестве посетителя.

– Пойдем ко мне в кабинет. Там ты почувствуешь себя увереннее. – И Александр повел отца по длинному коридору, по которому гулко раскатывалось эхо шагов. – Насколько мне известно, это был и твой кабинет. – Он распахнул перед Тимофеем Егоровичем тяжелую металлическую дверь.

Беспалый– старший на мгновение остановился на пороге.

– Дела давно минувших дней… – отозвался он каким-то чужим голосом."

"Это помещение ему было очень хорошо знакомо. Было время, когда он являлся сюда в первый понедельник каждого месяца, садился за стол и терпеливо дожидался, когда введут заключенного.

Ровно в двенадцать ноль-ноль дверь открывалась, и в сопровождении двух охранников-старослужащюм приводили «полосатика». В те годы Тимофей Егорович был лагерным палачом и приводил в исполнение смертные приговоры. Его всегда удивляло, что смертники умирали без борьбы, они выглядели отрешенными и безучастными ко всему. Впрочем, если разобраться, ничего странного в этом не было, – они уже настолько привыкли к мысли о близкой смерти, что пулю в затылок воспринимали как долгожданное освобождение.

Последний расстрел Тимофей Егорович помнил так отчетливо, словно он состоялся не сорок лет назад, а накануне вечером. В тот день он облачился в парадный китель с орденскими планками.