Оборотень по объявлению

— Утром того дня, когда ты подкинул мне лифчик и записку! — меня даже немного подбросило на сиденье от поднявшегося заново негодования на нахала.

— Значит, позавчера утром, — быстро посчитал в уме Тимур.

— Поразительная память на такие моменты! — теперь пришла моя очередь фыркать. Я отвернулась к окну, недовольно скривив губы, но его следующие слова смогли пробрать меня, заставив повернуться:

— Да ты лучше наш поцелуй вспомни! — я столкнулась с его взглядом. — О, вижу, помнишь! Так что не жалуйся на свою память!

Мне так захотелось совсем по-детски толкнуть его в плечо, и я обхватила себя руками, чтобы не навалять этому великовозрастному дураку.

— У меня тут проблемы, а ты! Что говорить, мужики, они и оборотни — мужики. Все об одном!

С Тимура мигом слетела игривость, и он сдавлено произнес:

— Прости, унесло меня немного, — сморщил нос от досады. — Просто ты, наконец, тут, рядом, да еще о поцелуе вспомнили…

Давно я не чувствовала, как горят огнем щеки. Наравне с моим воспаленным от раны плечом. Жар разгорался, не утихая, и я не сразу поняла, что со мной что-то не так. Лишь когда капли пота стали струиться по моему лицу, а в глазах расплываться силуэты машин в дорожном потоке, я успела потрепать Тимура по плечу и предупредить, прежде чем началось…

Помню, я как-то посмотрела фильм ужасов, в котором из грузовика с бревнами вылетает одно и летит прямо в лобовое стекло, запуская цепочку катастрофических последствий. Я после этого всегда боялась ехать позади груженого транспорта…

И вот сейчас мой кошмар ожил: перед нами выскочил грузовик, кузов которого был забит кирпичами. И не успела я и рта открыть, как целый десяток летел нам прямо в лицо, разбивая стекло.

Мое сердце совершило кульбит, а рот так и открылся крике. Я орала, но ничего не происходило. Лишь глаза вновь заволокло туманом, через который я продиралась, словно сквозь вату.

— Очнись! Лена! Очнись же! Это неправда! Не кричи! Успокойся! — стало доноситься до меня все громче и громче. А потом я почувствовала, что меня прижимают к чему-то твердому, а волосы поглаживает чья-то большая рука. — Ш-ш-ш, все хорошо, Лена!

Я моргала, и зрение вновь возвращалось ко мне. Мы стояли на обочине дороги, а сама я была в объятиях Тимура, который все говорил что-то успокаивающее. Но совсем не тихо, как говорил бы любой другой, нет. Он почти кричал, и бессильная злость чувствовалось в его голосе. Словно он хотел поквитаться с обидчиком, а не мог. И никогда не сможет…

А потом мы сидели еще несколько минут, не шевелясь, не говоря ни слова. Оба понимали, что это второй приступ. И я не хотела об этом говорить вслух, потому что казалось, что пока я молчу — это еще может быть неправдой.