Чёрная обезьяна

— Жарко, — улыбнулась Алька и, как она умела, обеими руками взворошила свою красивую гриву, так что лицо совсем потерялось в волосах.

— Жарко, — повторил я, выпил какао залпом и сырую ложку из стакана засунул в сахарницу, в пару к желтенькой.

— Мне к детям, — объявил я.

— Не надо, — попросила Алька таким тоном, как будто я у нее рвал волосы по одному.

Я покрутил ложкой в сахарнице, чтоб на нее налипло сахару побольше. Желтенькая недовольно пискнула.

— Она не может забрать? — спросила Алька тихо, и что-то меня корябнуло — поначалу я даже не понял что. Потом догадался: Алька впервые назвала ее, овеществила, до сих пор ее не было вообще, никак.

Алька обняла меня за шею и прикусила за ухо.

— Нет, — ответил я. — И ночевать я все равно домой пойду, — и снова помешал ложкой в сахарнице.

Аля застыла. Показалось, что она еще раз хочет укусить меня за ухо, но на этот раз, не разжимая зубов, резко рвануть на себя.

— Тогда сейчас иди, — процедила она.

Несколько секунд, облокотившись напряженными руками на мои плечи, не дыша, ждала моего ответа, но, не дождавшись, резко оттолкнулась и выпрямилась. Стояла за спиной, как моя тяжелая тень.

Не глядя на нее, я поднялся и прошел в прихожую. Хорошо, что у меня ботинки без шнурков. В такой ситуации нет ничего хуже, чем сидеть и завязывать шнурки. А если еще узел…

Натянув обувь, услышал из кухни странный звук: сначала что-то резко высыпалось, а потом враздрызг зазвенело.

Это Алька вывалила в раковину ложечки, а заодно и слипшийся сахар высыпала.

Больше никаких звуков.

Было ясно, что она стоит у раковины и смотрит перед собой, куда-то в полку с чистой посудой, всем существом требуя, чтоб я подошел и обнял ее за плечи.

Тогда б она меня минуты через три простила.

Я вышел в подъезд.

Алька включила воду, и она потекла в сахарную горку. Сначала сахар, налипая, взбухал и темнел, а потом вдруг развалился и комками поплыл в сток.

На улице я пел песенку.

По дороге медленно проехали поливальные машины, ничего не поливая.

С минуту, чуть прихрамывая на больную ногу, я ковылял за ними, ожидая, что они включат свои усатые фонтаны и окатят меня как следует.

Налетел на молодую маму с сигаретой в зубах, свободной рукой она толкала коляску, в коляске лежал голый, покрытый равномерной хрусткой коркой младенец.

Сигарета выпала, младенец открыл глаза, лишенные ресниц.

Меня обозвали.

Вошел в подъезд, сел возле двух так и не прибранных туфель, поставив одну слева, а вторую справа от себя, и заплакал.

Ничего, это пройдет. Переживешь, это ж ты о себе плачешь. Только о себе.

— А меня можно проверить? — в третий раз спросил я, выслушав сначала удивленный, потом ироничный, потом раздраженный ответ профессора.

— Ты хочешь людей убивать? — спросил он, помолчав.

— Нет. Но я их ненавижу.