Чёрная обезьяна

 — К игрушке потянулись сразу четыре ладошки.

Наконец и сам увидел, что подарил. Это была черная длиннорукая пластмассовая обезьяна.

— Папа, а как она… ну, говорит? — спросила дочь.

— Говорит? — я повернул черную обезьяну лицом к себе и вдруг вспомнил как: — Ы! Ы! Ы!

Утром в квартире по всем углам обнаружились плотные сгустки пустоты.

Поднимая зевающих детей, я эти сгустки старательно обходил.

Умывая сына в ванной, явственно ощутил, что кто-то стоит у плиты. Вышел, почти выбежал — никого, но конфорка зажжена.

Стал вспоминать: я зажег или нет — не вспомнил.

Грохнулся в ванной стакан, так и стоявший со вчерашнего дня, дочь пила из него. Теперь она же его и столкнула.

— Не двигайтесь! — заорал я, они уже оба стояли там посередь осколков.

— Пап, ничего? — всё повторяла дочь, когда я их под мышки, как спасатель на голубом вертолете, извлекал на чистое пространство. — Ничего страшного, пап?

Ничего страшного.

Ноготь вот только на ноге ужасно болит.

И липко все. Как же мне липко.

Поставил вариться на зажженную конфорку яйца в железном ковшике.

Сел то ли отрезать, то ли обмотать пластырем съехавший ноготь.

Вспомнил про стекло в ванной, встал, пошел искать веник.

По дороге вспомнил, как вчера кинул туфли на лестничную площадку, открыл входную дверь, наткнулся на кого-то из соседей. «…Не ваши туфли?..» — спросили меня приветливо. «…Не знаю!..» — почти выкрикнул я, захлопнул дверь, закурил, присев в трусах на пол.

Некоторое время смотрел на трусы, вспоминая то да сё.

— Люди не чувствуют стыда, — произнес вслух. — Если их никто не видит — не чувствуют ни малейшего.

Я вспомнил одни, потом другие, затем третьи свои дурные поступки — подлые, отвратительные, гадкие, — и в одну секунду стало ясно, что в том, где нас не застали, включив белый свет и указав пальцем, мы не раскаиваемся никогда. Спим со своей подлостью в обнимку: хоть какая-то живая душа рядом, хоть кто-то тихо греет душу. Убьешь ее — и кто останется поблизости до самой смерти?"

"Поднялся и пошел сквозь все сгустки пустоты к выкипающим на плите яйцам, к одетым во все вещи задом наперед детям, к разбитому зеркалу, чьи осколки, насвистывая, я смел вчера вечером в угол и забыл. Дети уже сидели возле, выбрав куски поострее, вглядываясь в свои расколотые отражения.

— Пап, а почему зеркало разбилось? — спросили они, когда я бережно извлек у них из лапок смертоносные острия.

— Муха летела, увидела другую большую муху и решила ее забодать…

— А это было ее отражение! — догадался сын, хмыкнув.

— Да, отражение! — поддержала дочь, хотя по интонации было ясно, что она не разгадала шутки.

Неустанно дуя, съели по яйцу с майонезом, частично переодели, как подобает, штанишки и майки и, безбожно опаздывая, вылезли в подъезд.