Чёрная обезьяна

…в мутном беззвучном стакане, прилипая ладонями и прилипая искаженной физиономией к стеклу…

Они втыкали в меня свои руки упрямо и беззлобно, вослед за их руками из меня что-то вытягивалось, словно они наматывали на маленькие свои ладони склизкое содержание моей жизни.

Я метнулся взглядом в потолок, потом увидел стол, где раскачивалась от мелкого топота вокруг кровати высокая бутылка газированной воды, в которой отражался свет фонаря, и, наконец, решился взглянуть в лицо тому, кто ударил меня первым, — и это его лицо без ресниц… Это его лицо без ресниц!

— Ты что? — закричал я, и мне показалось, что из горла у меня выпал сгусток накипи, гноя и желчи, и крик раздался, и длился до тех пор, пока его не услышал я сам, пока я не раскрыл глаза, не включил свет.

— Ага-а! Ага-га! Ага! — заклокотал я глоткой, как будто только что вылез из проруби и почувствовал, что у меня температура за сорок.

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стоял сын.

— Ты что кричишь? — спросил он, не произнеся слово «папа».

— Кто? — спросил я. — Кто кричит?

— Я не кричу, понял? Тебе приснилось. Иди спать.

Он развернулся и молча ушел.

Я встал и раскрыл окно, долго дергая ставнина себя и в конце концов уронив с подоконника цветок на пол. Рассыпалась земля и осколки горшка.

В полутьме торчали кусты и ветки, но ощущения большого неба и простора — так, чтоб можно было вдохнуть во всю грудь, — этого ощущения не было. Стоял с открытым ртом.

Казалось, что небо принюхивается ко всему огромной ноздрей.

Похлопал по карманам. Никак не привыкну класть мобильный в один и тот же — брючный левый, например.

Обнаружил где-то во внутреннем.

Неуслышанная, обнаружилась эсэмэска от Альки.

«Нескладёха твоя ждет, всё печет у меня».

Некоторое время раздумывал, хотела ли она написать изначально «течет» и потом ошиблась в первой букве, или сразу так и было задумано.

Печет у нее… Может, мама приехала и пироги ей печет? Или кран течет?

Тем временем набрал совсем другой номер.

— Максим, я звонил… Да, я… Вы говорили, что можно еще зайти…

— Соскучились по детям? — поинтересовался собеседник.

Я издал в ответ невнятный горловой звук, невнятную малоупотребимую гласную букву.

Милаев встретил меня на улице. Всё те же глаза чуть навыкате, ноздри, скулы, африканские губы, но кожей отчего-то побелел — может, оттого, что целые дни проводит в этом подземелье, света белого не видя.

Он улыбнулся мне приветливо, как будто ждал меня.

В лифте спокойно посмотрел мне прямо в глаза.

— Подросли? — произнес я первое, пришедшее в голову.

В ответ Милаев с подростковой непосредственностью хмыкнул, чем безоговорочно расположил к себе.

— Ну, — ответил он мне после некоторой паузы. — Возмужали… Похорошели.